Как Таку, так и Тянь-Цзинь — это дело русских рук. Русские чудо-богатыри доказали всему миру, что нет силы, которую они не заставили бы склониться перед собой, нет крепости, которая не пала бы перед, ними.
Они отошли уже довольно далеко от главного отряда: Шатов ясно видел, что солдаты сильно притомились и выбиваются из последних сил.
«Нужно дать им отдых, а то они ни на что не будут годны!» — решил Шатов и остановил отряд.
— Ложись, ребята, где стоишь, отдыхай, кто как хочет, — заговорили солдаты, опускаясь на землю.
Тяжёлое физическое утомление было на лицах у всех. Казалось, заставь их пройти ещё версту — и все они лягут на месте от полного упадка сил.
Кто-то развернул сумы, доставая сухари, но большинству было не до еды: только бы дух перевести, а всё остальное потом.
Сам Николай Иванович не терял ни минуты. Сразу после остановки он приказал позвать к себе казацкого офицера, командовавшего полусотней.
— А дело-то не шуточное предстоит нам, Митрофан Никанорович, — встретил он его.
Казак, пожилой, начинавший седеть подъесаул, с топорщившимися кверху усами, пошевелил ими и как-то мрачно заметил:
— Уж на войне какие шутки!
— Конечно! Так вот что же мы с вами теперь делать станем?
— Инструкция командира есть. Так вот... согласно с ней.
— Какая там инструкция! Инструкция всегда одна не отступать!
Казак словно обиделся:
— Помилуй Бог, отступать! Зачем же!
— И не отступим, а в отношении прочего приказано поступать по усмотрению.
— Что же! Так и будем!
— Так вот... Усмотрение-то и нужно!
— На разведки, что ли, выслать?
— Это первым делом... Цепь уже выставлена... Пусть те из ваших, кто поотдохнул, посмотрят, что там такое... А мы с вами обсудим после, как приступить к делу.
— Хорошо-с, я вышлю разъезды...
— Вы Зинченко не забудьте... А потом милости просим ко мне поснедать, чем Бог послал.
Лицо подъесаула прояснилось.
— Вот за это спасибо... У меня-то, признаться, насчёт съестного плохо!
— Так вот милости прошу...
— Спасибо. Я мигом распоряжусь.
Минут через пять послышалось фырканье казачьих лошадей, потом их топот по каменистому грунту, и немедленно вслед за тем к Шатову явился подъесаул.
Николай Иванович уже приготовился к визиту. Прямо на земле разостлал он чистый платок, поставил флягу с ромом, хлеб, куски холодного мяса. Был у него и сухой чай, можно было бы и воду, пожалуй, вскипятить, да Пей-хо так пропитался трупным запахом, что Николаю Ивановичу пить его воду было противно, и он прибегал к ней только в самых редких случаях.
Казак явился не с пустыми руками.
— Мы к вашему чайничку с нашим самоварчиком, объявил он, показывая Шатову курицу, только что освежёванную.
— Откуда это? — удивился поручик.
— Казаки принесли. Я было тоже «откуда?» спрашиваю. Смеются стервецы... «Бог послал», говорят. Я Допытываться не стал. Кто их там разберёт? И что бы вы думали! Курица-то живая была. «Ежели, говорят мои-то стервецы, — по такой погоде да говядину везти, протухнет так, что вашему благородию и подать невозможно». Ну да всё равно, спасибо и на том. Сжарить бы хорошо...
— Что же, это можно, пожалуй. Пока день, и огня заметно не будет.
— Так вот, прошу, распорядитесь...
Скоро курица поспела на небольшом костре. К тому времени между обоими офицерами уже велась задушевная беседа.
Подъесаул, несмотря на свою суровость, оказался очень словоохотливым. Он был с Амура, часто встречался с китайцами и маньчжурами и отзывался о них с большой похвалой.
— Хороший народ, трудящийся. Жаль, что теперь поссорились, очень жаль...
— Ну какой же хороший! — отозвался Шатов. — Слыхали, что в Пекине наделали?.. Неужели это хорошо?
— Худо, правду скажу, худо, что и говорить. Только одно я думаю: на их месте каждый так же бы поступил. Очень уж их разобидели. Приходят чужие, своевольничают, законов не уважают. Посмел бы кто у нас в Сибири — косточек не сосчитал бы. А что белый народ они там у себя в Пекине попортили, так ежели лес рубят, щепки летят...
Шатов не нашёлся, как возразить.
— Как вы думаете, доберёмся мы до Пекина? — спросил он.
— А чего же не добраться-то? Мы не английские барс, что иначе, как по железной дороге, и двигаться не могут... Вон уже сколько отмахали. Дойдём! За милую душу!
— Да я не про то. В этом-то и я не сомневаюсь.
— А вы про что же?
— Китайцы-то пустят ли нас в Пекин? Вот про что!
— Посмотрел бы я, как это они нас не пустили бы! Говорю же вам, что народ это мирный. Только и думают, как бы от трудов своих пропитаться. А войны прямо терпеть не могут. Сами знаете: у нас солдат — христолюбивое воинство, везде в почёте; у них же презреннее солдата нет никого. Вот они какие воины, их всякий обидеть может.
— А боксёры?
— Это молохи ихние? Так те что? С голыми руками на штыки лезут, только молитвы бормочут! Их, хотя им нет числа, брать во внимание нечего.
