Людей Елена вообще видела очень мало. Павильон, отведённый для неё и Уинг-Ти, стоял уединённо, вдали от дворца, среди тенистого парка. Вблизи его стоял домик садовника Чу, почтенного старика, отца тринадцати дочерей и деда множества внучек. Елена, когда гуляла в парке, часто видела этих хорошеньких девушек, всегда весёлых, приветливых, необыкновенно деликатных. Она любила заходить к Чу, всё своё свободное время проводившего за чтением старинных книг и отрывавшегося от них только для того, чтобы полюбоваться на резвящихся дочерей. Старушка жена Чу вполне разделяла любовь мужа к молоденьким созданиям, и Елена, глядя на стариков, всегда вспоминала своих отца и мать. Кроме старика-садовника, его жены и дочерей, никто из дворца не заглядывал в эту часть парка.
Иногда до Лены доносились звуки гонгов, музыка и говор, но это бывало крайне редко. Чаще всего ей приходилось коротать время с Уинг-Ти, ставшей для Лены скорее подругой, чем служанкой.
Девушки сдружились, у них нашлись общие интересы, обеих их волновало одно чувство. Одна не могла вспомнить без волнения жениха, другая — вся пылала смущением, когда почему-либо вспоминала имя удалого сибирского казака.
Если и страдала Лена, то только от разлуки с родными. Вань-Цзы, время от времени навещавший затворниц, Приносил ей успокоительные вести об отце и матери, но о Шатове он сам ничего решительно не знал. Не имел, конечно, он никаких сведений и о брате Лены, и о Варваре Алексеевне.
Только эта неизвестность заставляла тяжело страдать девушку. Она не раз просила Вань-Цзы, чтобы он отвёл её к родителям.
— Это невозможно теперь, Елена! — говорил в ответ китаец. — Даже я не могу проникать к европейцам... Надо ждать терпеливо!..
— Долго ждать, милый Вань-Цзы?
Подождите ещё немного. Скоро всё кончится...
— Вы думаете?
— Да, Елена, скоро... Через несколько дней придут в Пекин ваши, за ними явятся все европейцы, вы очутитесь между друзьями. Будете опять счастливы...
В голосе Вань-Цзы звучала тяжёлая сердечная тоска. По всему было понятно, какая мука терзала душу этого умного доброго китайца.
— Да, скоро придут сюда европейцы... — он ещё раз и с грустью осмотрелся вокруг, словно прощаясь с этим тихим уголком.
— Вань-Цзы, что с вами? — воскликнула Лена, тревожась за своего друга.
— Ничего... Ничего!
— Нет, вы что-то от меня скрываете.
Вань-Цзы схватился за голову:
— Вы правы, Елена, упрекая меня в неискренности, правы. Сердце моё до боли сжимается, голова кружится, душа полна самых мрачных предчувствий...
— Чего вы боитесь, мой друг?
— Того, что произойдёт здесь через несколько дней... Бедный Пекин, бедный страдалец-парод!..
Теперь Лена возмутилась:
— Слушайте, Вань-Цзы, вы — хороший, умный человек! Вы почти не китаец, а скорее европеец. А между тем, я только и слышу от вас, что европейцы явятся сюда со злобой, разорят вашу страну... Что вы? Разве они разбойники? Разве они грабители с большой дороги?.. Нет, мой друг, европейцы — хорошие христиане... Христос заповедовал им любовь к врагам, и, поверьте, они, если сюда придут, то придут, несмотря на всё, что случилось, не с проклятиями, не со злобой а с кроткой любовью и прощением.
Новая грустная улыбка скользнула но губам Вань-Цзы.
— Вы уверены в этом, Елена?
— Да, да! Иначе и не может быть!
— Так слушайте... Слушайте внимательно, но прежде всего ответьте мне. Искренно...
— Хорошо, спрашивайте.
— Скажите мне, что вы думаете о нас, китайцах? Чем мы Представляемся вам?
— Я не понимаю вашего вопроса... Я никого не знаю, кроме вас. Вы же видитесь мне человеком вполне достойным. Только опять скажу: вы — почти не китаец!
— Пусть так. Но китайцы разве не были предупредительно вежливы относительно вас? Можете ли вы пожаловаться, что вам причинили малейшее зло?
— Нет, нет, никогда!
— К вам сюда иногда заходит Синь-Хо. Знаете, его все даже у нас называют свирепым человеком. Такова репутация «сына Дракона». Что вы про него скажете?
— Мне он кажется не только не свирепым, но даже добродушным человеком. Но вот Уинг-Ти...
— Она, эта бедная девочка, вспоминает об отце... Печальна её участь. Но когда рубят дерево, то удаляют мешающие сучки, и никто не винит за это дровосека... Вы же называете Синь-Хо добродушным, а между тем, от одного его взгляда дрожат десятки тысяч людей. Вы даже видели величайшего патриота Китая — принца Туана. Показался ли он вам зверем?
— Да нет же, Вань-Цзы!
— Вы видели Тце-Хси, великую императрицу, замечательнейшую из женщин истекающего времени. Что она... кровожадная злодейка?
— Никогда! Она была так добра ко мне!
— Вот! Теперь...
— Позвольте, Вань-Цзы! — перебила его Елена. — Вы, конечно, любите свою родину и поэтому защищаете её правителей, но не забывайте, что мне Пришлось быть свидетельницей ужасов на улицах Пекина после бегства из вашего дома. Ах, Вань-Цзы, что было там!.. Эти расправы ваших фанатиков с их же братьями-земляками... и только за то, что они стали веровать по-другому! Это — изуверство. Это — стыд для целого народа.
