Взяли силой, зажав в углу,
И распяли её втроём
Обнажённую на полу,
Чтоб досталось трём этим псам,
В стонах, в ненависти, в крови,
Всё, что свято берёг ты сам,
Всею силой мужской любви…»
Вот и сейчас он ощутил неистовое желание уничтожать проклятых «псов»,
«И пока его не убил,
То молчи о своей любви —
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей Родиной не зови…»
— Убивать их, гадов! Убивать нещадно! Убивать как бешеных зверей… — бормотал Семён, копая как можно быстрей…
Передышка оказалась короткой. В воздухе засвистели мины, и Семён опять вжался в дно окопа, уже не веря, что уцелеет. Но он и в этот раз остался жив! Его почти полностью засыпало землёй, но зато ни одна мина не попала в него, и ни один осколок не зацепил.
Вокруг было тихо. Семён встал, сбрасывая с себя земляные комья, и, пригибаясь, пошёл по пригорку, осматривая окопы и выискивая живых. Сначала обнаружил мёртвого Михаила Винокурова, которому кусок металла пробил голову затем наткнулся на тело Василия Емелина — у него в области живота было сплошное месиво. Рядом с Емелиным лежал бездыханный Рахман Сайфулин.
А потом он увидел Потапова. Тот сидел в окопе и со стороны казался живым, но когда обрадованный Семён бросился к нему, то понял, что ошибся, — застывший взгляд Василия выражал большую детскую обиду, как у ребёнка, которого бессовестно обманули плохие взрослые.
Никто из его товарищей не подавал признаков жизни, и Семёну стало не по себе. В голове завихрились тяжёлые, мрачные мысли.
«Неужто все погибли? Не может быть!.. Как же это?.. Что я могу один?..»
Им овладело чёрное отчаяние, но тут за спиной зашуршала земля. Он вздрогнул от неожиданности и, обернувшись, увидел Ильяса Давлетгиреева, державшего в руке немецкий автомат.
— Сэня, как ты? — спросил чеченец.
— Да вроде нормально. — Семён облегчённо вздохнул. — Ещё живые есть?
— Есть живые, есть, — раздался сзади усталый голос дядьки Степана.
Младший сержант подошёл, прихрамывая на правую ногу и используя вместо костыля пулемёт Какорина.
— Нет больше Вани, — пояснит он, заметив вопросительные взгляды товарищей. — Прямое попадание.
Затем с разных сторон одновременно подошли Сегалов и Епихин. Теперь их было пятеро, а значит, они по-прежнему представляли собой взвод, способный вести боевые действия.
В этот момент из ржи снова появились немцы. Двигались они осторожно густой цепью и походили на стаю перепуганных хищных зверьков, вздрагивающих от каждого шороха и готовых в любой момент броситься врассыпную или скопом навалиться на того, кто явно слабее их.
Пограничники стали готовиться к отражению этой новой атаки, хотя силы были катастрофически неравны.
— Ну что, дадим этим паскудам последний и решительный? — сурово молвил Петров, устанавливая «Дегтярёва» на сошки.
— Дадим, дядька Степан. — Епихин расположился между ним и Семёном, положив на бруствер ППШ. — Ещё как дадим.
— Здэс наша граныца, — повторил Ильяс слова лейтенанта Романцова. — И мы отсуда ныкуда нэ уйдём.
Сегалов забубнил молитву и стал креститься.
— Ты, Тимофей, вслух давай, — неожиданно сказал Петров. — Чего уж там.
Сегалов на секунду замолчал, покосившись на младшего сержанта, затем продолжил молитву вслух:
— Господи Боже наш Всемогущий и Всесильный, к тебе взываем!
Будь милостив к нам, не помяни грехов наших и укрепи нас свыше силою Твоею!
Дай нам воли и мужества бороться до последнего и остаться верными воинской клятве нашей до конца!
Да пребудет ныне воля Твоя, Господи, на всё!
Аминь…
Семён слушал эти слова и испытывал от них какое-то новое, незнакомое ему ранее чувство. Потому что звучали они очень торжественно и грандиозно, и в них заключалось нечто неподвластное простому человеческому пониманию. От этих слов действительно душа наполнилась некой необъяснимой силой и бесстрашием.
И когда Сегалов закончил молиться и перекрестился, Семён тоже осенил себя крестным знамением и почувствовал, что теперь готов биться хоть с целым батальоном немцев.
— Огонь! — скомандовал дядька Степан и сам начал стрелять из пулемёта короткими очередями.
Семён открыл огонь из СВТ, жалея, что не подобрал немецкий автомат, как это сделал Ильяс. Чеченец же умудрился ещё и запастись двумя дополнительными рожками, засунув их за голенища сапог, и поэтому не жалел патронов, что-то выкрикивая на родном языке.
Сегалов, как и Семён, стрелял из винтовки. Выглядел он абсолютно спокойным и каждый раз тщательно прицеливался. А Епихин вёл огонь из ППШ, при этом ещё поливая гитлеровцев отборным матом.
Повсюду валялись мёртвые тела врагов. Ими уже был усеян весь взгорок.
Немцы залегли и открыли ответную стрельбу. Но длилась перестрелка недолго, потому что вскоре пулемёт замолчал.
— Эх, немецкий бы сюда, — с сожалением сказал дядька Степан, выбрасывая пустой диск. — Всё, братцы-кролики, баста. — Он взял «Дегтярёва» за ствол, как дубину. — Покажем им напоследок наш русский рукопашный бой, как сказал товарищ Лермонтов. — Говорил Петров с наигранной бравадой, но в глазах его была бездонная грусть.
