А если осознать, что мы живем, по крайней мере, две жизни – одну собственную, другую в чужих разговорах о нас, то и вообще покоя нет. К тому же не оставляет надежда, что в той, чужой жизни разговоров мы выглядим если и не лучше, то хотя бы не хуже настоящего. Напрасно. По моим наблюдениям, когда человек и отваживается другого похвалить, то с тайным намерением все же уязвить: найти маленькое несовершенство, которое напрочь стирает обилие несомненных достоинств. Ну, так мы устроены. Так что?
Текст начался утром. Сейчас помаргивают уже сумерки. Смена погоды, времени дня и ночи, не говоря уже о временах года, очень влияет на сюжет настроения, а то и судьбы. Если внимательно почитать «Евгения Онегина», он на сколько-то там десятков процентов состоит из описаний времен года. Действительно энциклопедия.
Так вот, уже вечер. Вдруг под призрачной еще луной ожили крыши. На них, оказывается, живет мох, и он изумрудный. И к тому же крыши шевелятся, о чем неприятно, я думаю, было бы узнать жильцам.
А и ночь уже накатила, укрыв черным платком закат. Иду осваивать дорогу. Пахнет хвоей, травой, сопрелыми шишками, нутряным духом земли. Но это не ее подарок. Это солнце, нырнувшее в рощу, забирает свое. Земля ночью отдыхает.
Вот тебе причуды теплого декабря! Все крутится фраза: «…и запил на свободе». С чего бы?
Сам держусь неукоснительного курса, что надо успеть. Милых друзей, сошедших с колеи, давно не видел. С теми, у которых прикосновение к стеклянной грани всегда вызывало аллергию, аллергически не общаюсь. В общем, специфических проблем, которыми бы я хотел поделиться с человечеством, нет. Остается предположить, что Машина Времени нажала на тормоз, и у тормоза есть свой звук, звук же этот: «…и запил на свободе».
Да. Так что? Гайдар доставал Паустовского: «Я сочинил гениальную фразу, послушай». Тот, мягкий, отнекивался. Наконец, сдался. Гайдар прочитал: «“Пострадал старик, пострадал”, – говорили пассажиры».
Моя фраза разве хуже, разве глупее, разве менее многозначительна?
Все, за чем я не могу уследить и чего не способен понять, вызывает у меня восторг и удивление. Знаю, что напрасно. Но я так устроен. Да и все мы в большинстве своем так устроены.
Я понимаю
Не знаю.
Я все больше радуюсь, что незнание – это местность для освоения и риска. Откуда знаю, что скажу милому существу в первый момент?
«Радость моя! Позвольте вам сказать, что я обрел смелость вас ненавидеть».
«Значит, мы уже можем раздеваться? Или вы – против?»
«Я – против!»
«Но я могу хотя бы снять шляпку?»
Внутриполитическая ситуация в душе остается сложной. Особенно остро стоит проблема жилплощади. Всем родным явно не хватает места, зато много приживал и других неопознанных личностей. Антисанитария страшная, процветает панибратство и оскорбительная душевная близость.
Ускоренные темпы прогресса совершенно не дают возможности сосредоточиться. Какая там икебана? Зубы некогда почистить, раскрепощенно мурлыкая. Воспоминания детства просвистывают со сверхзвуковой скоростью. Отдайте мне мое, и я скажу, что из этого ваше.
Один юморист-сатирик посетил Ясную Поляну (смешно, да?) и открыл секрет создания «Войны и мира». Что же было еще и делать, говорит, в этих не слишком благоустроенных комнатах с маленькими окнами, без отвлекающих и продлевающих день изобретений техники, как не писать длинные гениальные романы?
А с нас теперь спрашивают. Раньше надо было думать, когда еще электричество изобретали!
Что только не сбылось! Ковер-самолет – сбылся, скатерть-самобранка – сбылась, перстень, в котором можно увидеть любимого, находящегося на другом кон це света, и тот сбылся компьютерным телефоном и прочими средствами государственной безопасности.
Расстояния сморщились, как залежалый лимон, секундная стрелка с восемнадцатого, кажется, века предостерегает нас от трат, намекая, что вечность – тоже время. А мы все на бегу. И бег-то этот к тому же в замедленном темпе происходит. То есть сердцебиение частое, как в жизни, а движение кинематографически замедлено. Канаву перескочил – юности как не бывало.
Иногда хочется объясниться. Невозможно. Сочтут за педанта или за безнадежно виноватого. Единственная пауза, в сущности, когда гости наполняют рюмки и раскладывают салат. Да и та тягостная.
Юмор давно уже выполняет исключительно служебную функцию – скрашивает длинноты. Смеемся отзывчивее, чем прежде, от невозможности подобрать нужные слова и как-то оправдать процесс проживания. Потом смотрим в свежевырытую яму и ничего не можем вспомнить.
Откуда эта мустанговая прыть в днях? Не только юноши, старики жалуются.
