– И есть за что. Она в этом бизнесе с 13 лет, и это далеко не детский бизнес, Глория, и творили с ней далеко не детские вещи.
Глория замолчала, ей подумалось, что не зря человек так зол, может это и не человек кричит, а его боль. Глория видела много человеческой боли. Вся она проходила через неё, все проходили через неё, когда приходили в участок. И матери, у которых потерялись дети, и женщины, избиваемые сожителями, и подростки, громящие витрины, лишь бы мать заметила их, наградив оплеухой. Глория видела что-то страшное в этой Мэри Гринвич. Высокомерие жертвы, вот что это было, высокомерие – замена достоинству, единственное, что остаётся у жертв.
– И что ты намереваешься делать? – спросила она.
– Загляну в гости к этому, – он посмотрел в свой блокнот, – к Стефану, он у них главный организатор, вроде как агент по актёрам.
– Сутенёр, что ли?
– Вроде того.
– Так кто убил Эмму Клетчер?
– Навряд ли это можно считать убийством, а вот доведением до самоубийства – вполне.
– За это тоже сажают.
– Да, по нему давно тюрьма плачет.
Всю оставшуюся дорогу они ехали молча. Огни вечернего города играли на воде, переливаясь, сливались с рекой. Недалеко от моста останавливались люди, фотографируя, позируя на нём. Глория всегда с интересом наблюдала за туристами. Интересно, что такого видят они, чего не видит ни один местный житель. Она не любила ни эти высоченные дома, ни центральный парк, ни гипермаркеты с их огромными витринами, ни постоянную грязь и вонь на оживлённых улицах. Ей нравилось только в Филдстоне. Ничего не текло там по асфальту, никто не орал под окнами, не было там никаких демонстраций каких-либо меньшинств, в Филдстоне была своя жизнь, скромная и тихая.
Морис уже подъезжал к участку, Глория просила высадить её там, она впопыхах оставила на стуле куртку и баллончик с лаком в верхнем ящике тумбочки. Хоть какой-то там актрисе и не понравился её стиль, она себя без этой чёлки даже представить не могла.
– Ну, что будем делать завтра? – наклонилась она к Морису, когда уже вышла из машины.
– О нет, даже и не думай.
– Не думай что?
– Я не возьму тебя, Глория, это слишком опасно.
– Ты хочешь поехать к этому сутенёру без меня?
– Да у тебя даже табельного нет, ты секретарша, Глория!
– Ты думаешь, если я секретарша, то и оружия у меня быть не может?
– А оно есть?
– А у кого его нет? Ты возьмёшь меня с собой, Морис, а то я расскажу начальству, как ты ходишь по чужим домам, сверкая своим жетоном, без их ведома и какого-либо ордера.
– Ты же сама и ходила со мной, Глория…
– Ну и что, может, это ты меня заставил.
– Заставил?
– Я сказала, что поеду с тобой, и это моё последнее слово.
Перед таким тоном Морис был бессилен.
Он почти бежал до квартиры своего дома, перепрыгивая ступени, срезая углы лестничных площадок. Ему поскорее хотелось увидеть Саманту, понять, что с ней всё хорошо.
– О, мистер Морис, здравствуйте, – сказала женщина в воздушной блузе, перегородившая ему путь, – вы так спешите. Кого-то убили?
– Я извиняюсь, можно…
– А я хотела пригласить вас на ужин, – мадам Аннет придвинулась ближе.
– Извините, я тороплюсь.
– Куда? К жене? – засмеялась она. – Я знаю, что вы живёте один, мистер Морис, я знаю, что вы разведены.
– Откуда вы?..
– Вы вечно помяты и не подстрижены. С таким мужем не ходила бы ни одна приличная женщина. Вам нужна жена, детектив, – она провела ногтем по пуговицам на плаще Мориса, схватила и оторвала одну. – Какая жалость, – скривила она лицо, надув губы. – Вам нужно пришить пуговицу, мистер Морис. Я сама вам её пришью.
– Вы оторвали мою пуговицу? – Морис смотрел на недавно целую пуговицу, что вот ещё секунду назад была частью плаща, и не мог понять, что происходит. Он всегда боялся женщин, а таких тем более. Он предпочёл бы встретиться с бандитом в подворотне, чем с такой вот мадам, которая совершенно безнаказанно отрывала бы его пуговицы.
– Пожалуйста, отдайте мою пуговицу, миссис.
Он вырвал из её цепких пальцев несчастную пуговицу и, извиняясь, обошёл неутешную вдову. Мадам Аннет же посмотрела на него с такой обидой, будто это он у неё что-то оторвал.
Морис ещё не знал, как сказать Саманте об отце. По рассказам Мэри Гринвич он понял, что и Кларк Стюарт был замешан в этом мерзком деле. Ведь миссис Браун говорила о помощи какого-то адвоката, к которому обращались актрисы этого Стефана Нильсона. Они продавали всё, и отдавали адвокату деньги, якобы для дела, но кем был тот адвокат, никто ему не сказал. Вполне возможно, это и был отец Саманты, вот почему Кларк Стюарт так ненавидел актрис, вот почему он и думать не хотел о том, чтобы Саманта пошла в актрисы.
Морис стоял у двери и невольно прислушивался. В квартире был включён кран, и играла тихая музыка. Морис вошёл. Саманта стояла возле мойки и улыбалась ему, и Морис улыбнулся ей, улыбнулся и остолбенел.
– Что такое, Бенджамин? Что-то не так?
В руках её был апельсин, она мыла апельсины и складывала их в вазу.
