В Питер вернутся не все полностью

То был край сгоревшей фотографии. Крохотный. По размерам не больше почтовой марки. Журналист, стараясь, не дай бог, не уронить находку на пути и не оставить своих отпечатков, подхватил фото двумя пальцами за края и поднял.

Вернулся в тамбур, вгляделся в крошечный уцелевший фрагмент. Видимо, то была нижняя центральная часть карточки. Потому что с одной стороны крючок был ограничен ровным белым краем, а с противоположной — зигзагообразной пригоревшей линией, и на обрывке удалось рассмотреть лишь мужские ноги в серых, хорошо выглаженных брюках. И на заднем плане, — кусок пейзажа: часть дерева или куста. Серые брюки, зеленый куст — вот и все. Вся информация.

Дима перевернул обрывок. Оборотная сторона оказалась девственно-белой. Ни подписей, ни пометок.

Фотобумага выглядит довольно старой. Но и оказаться слишком уж древней карточка не может. По одной простой причине: она — цветная. «Когда у нас в России появились первые «мыльницы» и киоски «кодак», а искусство фотографии начало постепенно становиться массовым? Году в девяносто третьем, девяносто четвертом, не раньше… — припомнил журналист. — Впрочем, если карточка принадлежала, допустим, режиссеру или кому-то другому из числа богемы — может, она более ранняя. Сделана где-нибудь за границей…»

Полуянов достал блокнот и аккуратнейшим образом положил обрывок фотографии между страниц. Несмотря на то, что вряд ли на нем кому-то когда-то удастся разглядеть нечто более информативное, нежели тщательно отутюженные брюки, сердце его забилось чаще. Дима не сомневался: обрывок карточки имеет отношение к убийству. И, возможно, именно убийца спешно сжигал фотографию.

Понять бы теперь — почему? Что такого криминального могло быть изображено на старой карточке?

Только теперь журналист, с чувством довольства от неожиданно привалившей удачи, закурил.

«Жизнь — как зебра. Черная полоса, белая, черная, белая… Черная, белая… А потом — ж…а».

Так один мой герой говаривал. Мощный мужик, умный. В сериале. Лет десять назад. Я уж и забыл, как его звали. Да и непонятно, хороший он был или плохой. Или, как режиссеры и кинокритики выражаются, положительный или отрицательный. Какой-то он был… как это они любят говорить… Не, не полоцательный… И не отрижительный… Другое слово, на амебу похоже… Во, ам-би-валент-ный… Короче, бандитом я был — но добрым. Девушку спас. Бедным денег давал. Старушке дров наколол. В общем, как героя звали, забылось, а фразочка в мозгах осталась. Тем более что тот персонаж вообще говорил мало. В половине эпизодов занят, а текста в сценарии было учить с гулькин хрен — три страницы. Он в основном там зверское лицо делал. Или, пореже, умилительное. И пару раз — страдающее. (Демонстрирует, довольно смешно, физиономии.)

Мне, вообще, со временем повезло. (Вот она, белая полоса!) Или повезло с собственной фактурой. Короче, фактура моя очень хорошо с нашим временем совпала. Наложилась на него. Оказалась, как говорил наш мастер, востребованной моя психо-физио-логия. А проще говоря — рожа. (Смеется.)

Ведь роли, после того, как я немногословного Робин Гуда сыграл, пошли косяком: то бандиты, то менты. Причем бандюганы, в основном, не чистые злодеи, а такие… с добрыми струями… И менты тоже — с этой… с харизмой и конкретные. Не как в кино «Петровка, 38» были, а такие, что и попрессовать подозреваемого могут, и начальнику в глаз засветить, и улики невиновному подбросить.

Я уж сам иногда путался, кого играю сейчас — мента или бандита. А может, мента, который вот-вот бандитом станет? Или я — авторитет, который на самом деле чекист под прикрытием?.. Да они, по-моему, и в жизни сами не всегда понимают, кто они есть на самом деле… (Смеется.)

Короче, стал я, если честно, даже бояться: заштампуюсь. Будут мне режиссеры-продюсеры теперь до конца жизни одних крутых давать играть. Мне и мастер мой — умнейший был человек, и добрейший, и бескорыстнейший — мир праху его, пусть земля ему будет пухом — в ту пору так сказал, (размашисто крестится). Мы тогда с ним как раз в ресторане мосфильмовском столкнулись, он на «Мосфильме» чего-то тоже халтурил, мультик, что ли, озвучивал. «Смотри, — грит, — Никола! Берегись! Одно и то ж играешь! И главная беда не то, что заштампуешься, а что у тебя не сорок три штампа получится, как у великого Гриценко, а три! Молод ты еще: одно и то же из года в год играть!»