Когда проходил мимо купе Царевой, увидел, что дверь приоткрыта. Естественно, посмотрел, что там творится. Две актрисы, пожилая и юная, Эльмира Мироновна и Марьяна, подавшись друг к другу, о чем-то шептались, словно сговариваясь. Когда Дима появился в проеме, девушка отпрянула от гранд-дамы, метнула в его сторону довольно злобный взор — и вдруг, не успел журналист даже ничего сказать, вскочила, подошла к двери и с силой захлопнула ее перед его носом.
Журналист оторопело застыл. С чего вдруг такая демонстрация? Кажется, последний раз, когда актрисуля «призналась» в убийстве, они расстались довольно мирно. Хоть и выгнала из купе, но при том сверкнула улыбочкой. А теперь конкретно хамит. Ох уж эти актрисы! Мало того, что у них семь пятниц на неделе — еще, вдобавок, эмоциональное состояние сто раз на дню прыгает.
И еще что-то в выплеске чувств девушки Диму насторожило… что-то не так обстояло с самой Марьяной… Лицо? — задумался он. — Да нет, обычное… Разве что слегка искаженное раздражением… Может, одежда? — Полуянов мысленно вспомнил наряд старлетки. — Нет, тот же короткий халатик с глубоким декольте, и коленки видны, и высокая грудь… Руки?.. Кажется…»
Полуянов вспомнил — словно увидел крупным планом — правую кисть девушки, державшую скобу, когда она задвигала дверь. Да, что-то в ней было не так… Но что именно? Он все никак не мог разглядеть перед своим внутренним взором виденное совсем недавно в реале — правда, мельком, долю секунды. Что-то с пальцами? Или с тыльной стороной ладони? Или с ногтями, маникюром?
Нет, в точности припомнить никак не удавалось. В сознании кисть девушки как бы расплывалась, словно оператору не удавалось фокус навести — оставалось лишь интуитивное осознание: что-то с нею не то…
Ладно. Дима решил больше не рефлексировать, заглянул к проводнице.
Спросил, что хотел.
Наташа не поинтересовалась, зачем ему, лишь посоветовала журналисту самому прогуляться по вагонам: «Скорее будет. А то пока я вызову да пока дождешься, мы уж приедем…»
И журналист отправился в обратный путь по вагону — по направлению к хвосту состава.
В курительном тамбуре он снова увидел Елисея Ковтуна. Однако тот уже являл собой самое печальное зрелище. Видать, доза зацепила его всерьез. Линейный продюсер сидел на корточках, прислонившись спиной к двери вагона, и, обхватив голову руками, тихонько покачивался. Диму он не заметил и даже на шаги и хлопанье дверей не обратил ни малейшего внимания. Разумеется, Полуянов не стал несчастного наркошу трогать и проследовал своим путем.
Еще через десять минут похода по вагонам он отыскал милиционеров. Однако до того момента произошло событие, которое в корне изменило суть просьбы, с которой он хотел обратиться к старшему из них — довольно славному (хотя и не без некоторой вредности) юному лейтенанту.
Подумать только! Совсем недавно — и трех лет не прошло! — она считала главной своей проблемой подступающую старость, с каждым годом проявляющееся в новых деталях увядание. Ей еще пятидесяти не было, когда она вдруг, в одночасье, поняла смысл главной коллизии «Фауста». Всю жизнь прежде ей казалось: какая чушь! Что за чепуха: продать свою бессмертную душу дьяволу — и за что? Ладно бы за миллионы денег, или неземную любовь, или жизнь вечную — нет, всего лишь за молодость. За какую-то там молодость!
Но на пороге золотого своего юбилея Эльмира неожиданно, в один момент, осознала: да, молодость! Да! Это такая ценность! Как же она о ней раньше не задумывалась? Насколько все было
После того как пришло
Только ей никакой Мефистофель сделки не предлагал. Ее желания любой ценой вернуть юность — даже Вельзевулу ради того продаться! — потусторонние силы не замечали. Да и нет их, никаких потусторонних сил. Она, пионерка пятидесятых, комсомолка в шестидесятые и партийка с начала восьмидесятых, всосала материализм с молоком матери. Знала, как дважды два, что нет ни бога, ни черта. И всю жизнь верила только в собственные силы. В свой талант, и обаяние, и умение нравиться, возжигать, и в свой ум, свою удачу. И все на свете, что хотела, она вырвала у жизни, не заключая сделок с загробным миром. Своими руками.
