— Ты… — в сердцах, не находя и не подбирая слов, закричала она. — Ты шлюха! Дешевка! Гадина! Тварь! — И совсем уж запредельным голосом завопила: — Я знаю, это ты… Ты убила его!
Однако не растерялся и лейтенант. Денис вскочил со своего места и гаркнул:
— А ну молчать! Ну-ка, сидеть! Я сказал… все — сели!
Инстинктивно повинуясь его рыку, Эльмира Мироновна опустилась на диван.
— Слушайте сюда! — еще раз гаркнул лейтенант. — Сидеть и слушать! Чтение завещания не закончено!
«Браво, Денис! — мысленно зааплодировал ему Дима. — Классно сымпровизировал!»
От рыка Евграфова замолчали даже статисты — Старообрядцев, Кряжин, Наташа, которые (как и положено массовке) сидели молча, но исполненные удивления, зависти и восхищения к артистам, оказавшимся в главных ролях.
Когда тишина оказалась восстановлена, внимание снова обратилось к репортеру. Он по-прежнему стоял в дверях, как на авансцене, невозмутимый, с разверстой папкой в руках. Полуянов продолжил.
— Однако в завещании господина Прокопенко имеется весьма важное, особенно в создавшихся обстоятельствах, продолжение. Итак, зачитываю. — Дима откашлялся: — «В том случае, если будет неопровержимо установлено, что моя смерть произошла вследствие УБИЙСТВА, — это слово Полуянов выделил голосом, — причем не имеет значения, каким образом оно произойдет и будет ли установлен фактический виновник преступления, все вышеперечисленное недвижимое и иное имущество я ЗАВЕЩАЮ… — Журналист снова сделал паузу («люфтик», как говорят актеры) и, наконец, обрушил на свой «малый зал» имя: — Царевой Эльмире Мироновне».
И тут разразилась настоящая буря.
Царева, закинув голову, громко захохотала.
А Марьяна, еще три минуты назад торжествовавшая, теперь не смогла скрыть гнева.
— Что?! — заорала она, вскочив, и бросилась в сторону Димы. Девушка задыхалась. Ее лицо было искажено. — Что ты несешь?!
Полуянов аж отпрянул от разъяренной фурии, а та — сказалась все-таки актерская природа! — поворотилась к аудитории, пусть немногочисленной, и прокричала:
— Что отец наделал?! — И еще один вскрик, тоном выше: — Что?!
Затем голос девушки упал, и она растерянно и потрясенно прошептала:
— Значит, все напрасно?
А потом, вдруг поняв, что она перед всеми выдала себя, Марьяна развернулась и опять оказалась лицом к лицу с Димой, стоявшим в проходе. С искаженными чертами вскрикнула: «Уйди, сволочь!» — и неожиданно ударила его крепким, сильным кулачком в живот. Внезапный и весьма болезненный удар пришелся парню в печень, он отшатнулся и даже выронил из рук милицейскую папку. Папка шваркнулась на пол, рассыпав по купе разномастные листочки — среди которых, разумеется, не было и быть не могло никакой копии никакого завещания. А Марьяна, грубо и сильно оттолкнув журналиста, выскочила из купе наружу.
Она побежала по коридору, и Полуянов, придя в себя, кинулся за ней.
Репортер настиг девушку в тамбуре. Та в растерянности остановилась, казалось, не зная, что делать дальше. Да и какой мог быть у нее выбор? Дмитрий схватил ее за руку. «Пусти!» — прошипела Марьяна и вырвалась.
— Зачем ты это сделала?! — с тоской и укором воскликнул журналист, и оба они понимали, что он имел в виду под словом «это».
— Ты… ты все равно не поймешь! — с аффектацией воскликнула актриса.
А поезд уже шел по Москве. Точнее — плелся, как всегда плетутся дальние поезда в преддверии столичного перрона: словно потрясенные величием Третьего Рима. Будто давая путешествующим последнюю передышку перед сутолкой Белокаменной.
Треугольным ключом — его он стащил у проводницы перед тем, как отправился сговариваться с лейтенантом о «завещании», — Полуянов отомкнул внешнюю дверь вагона. Свежий воздух начала лета, вкусный даже в гигантском городе, ворвался в тамбур.
Перекрывая стук колес, ставший намного слышнее, Дима крикнул Марьяне: — Прыгай!
Она испуганно отшатнулась. Ее лицо побледнело.
— Дура! — отчаянно возвопил журналист. — Прыгай! Скрывайся! Я помогу тебе!
— Нет, нет, — прошептала девушка.
— Да не бойся ты! Скорость маленькая, не убьешься.
— Нет, — снова проговорила та с печальной решимостью. А потом, немного артистически рисуясь, но тихим и твердым голосом добавила: — Я виновата и понесу наказание.
И тут в тамбур вошел лейтенант — хоть и молоденький, но уже с оттенком самодовольства и величественности. Удивленно поднял брови при виде распахнутой двери, у которой стояли Дима и Марьяна, и воскликнул с оттенком угрозы:
— Эт-та что еще такое?!
А потом подступил к девушке с наручниками и сухим, но слегка вроде бы извиняющимся голосом проговорил:
— Прошу вас, сударыня. Вы задержаны.
Я по натуре не жертва. Совсем не жертва.
Я абсолютно не такая, как моя мать.
Вот она — жертва конкретная. Страдание у нее в крови.
С самого моего рождения. Или с самого ее рождения.
У мутер — натуральная постоянно действующая депрессуха. Может, послеродовая (но которая длится всю жизнь). А может, она — из породы мазохисток. И просто любит страдать. Упивается своими несчастьями.
