— Давно. Поначалу мы пытались бороться, спустили целое состояние на обследования и поддерживающую терапию в лучших клиниках. Я отдал бы и больше… Я отдал бы все, но есть ситуации, в которых деньги бессильны. И любое количество нулей в чековой книжке непринципиально. И это не поворот выключателя, Кьяра. Угасание растянулось на годы, и ждать конца осталось недолго.
Алекс готов расплакаться — вот черт! Сам нуждающийся в помощи, он корчится от жалости к малознакомому человеку, но Кьяру… Кьяру не пронять даже такой, полной скрытого отчаяния исповедью. Губы Лео вжимаются в затылок сестры, хорошо, что он не видит того, что видит Алекс, — улыбку.
Кьяра улыбается. Примерно так, как улыбалась, когда ловила на вранье своего малолетнего брата. Его вранье тоже было маленьким, смехотворным: отметки в школе, разбитая тарелка, бесхозная мелочь — монетки могли валяться в низкой вазе месяцами, но стоило Алексу сунуть их в карман, как тут же нарисовывалась Кьяра: «Это не ты взял двести лир?»
Алекса выдают пылающие щеки, на всей земле нет ни одного мальчишки, кто краснел бы с такой готовностью. Но даже если бы его щеки оставались бледными, как десны мертвой мыши-полевки, Кьяра все равно вывела бы его на чистую воду. Она просто улыбнулась бы, как улыбается сейчас, — «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Против жала этой улыбки Алекс бессилен. Против нее не существует противоядия. Но Лео — совсем другой человек, и его история не идет ни в какое сравнение с детской историей о монете в двести лир. Почему его сестра улыбается?
— Как давно он болеет, Лео?
— Я не понимаю…
— Это же простой вопрос, не так ли? Речь идет о пяти годах? О десяти? Как долго он находится в таком состоянии? Не жизни и не смерти?
— Вот ты о чем. Последние четыре года.
— То есть еще до вашего переезда сюда?
— Да.
— И именно он настоял на том, чтобы дом назывался «Левиафан»?
— Да.
— Интересно, каким образом на этом мог настоять ведущий растительное существование человек? Ты ведь даже не знаешь, насколько хорошо он соображает. И соображает ли вообще.
Какая же она жестокосердная гадина, его сестра! И всегда была такой — чего стоят постоянные эксперименты с читателями ее колонки! Терпеливо копаться в темных душах преступников, наплевав при этом на жертвы и на чувства их родных. На месте Лео Алекс смазал бы сестре по физиономии! Благо, руки у метеоролога свободны. Но Лео ничего подобного не предпринимает. И, в отличие от Кьяры, ведет себя именно так, как и положено влюбленному. Он мягок и терпелив. Накручивает на палец локон Кьяры и говорит извиняющимся голосом:
— Ты неправа, милая.
— Ах, да! Я забыла о твоих снах. Больше чем уверена, что он явился к тебе во сне с этим дурацким предложением.
— Можешь смеяться, но все обстояло именно так.
Кьяра как будто ждала этого: она запрокидывает подбородок и смеется. Но это, вопреки ожиданиям Алекса, не злой смех. Он так же горчит, как и недавний смех Лео, все здесь отравлено горечью. Как будто «Левиафан» был сложен из осиновых бревен. Но фундамент у дома — каменный, а на стены пошла отборная красная ель, чья древесина — упругая и сладковатая, не в пример осине. Все здесь не то, чем кажется на первый взгляд.
— Расскажи мне об этом эпохальном сне.
— Нечего особенно рассказывать. Мы говорили с Сэбом о переезде.
— Во сне?
— Да.
— Удивительно, — снова смеется Кьяра.
— Да, — Лео, напротив, очень серьезен. — Первое время я тоже удивлялся, но потом привык. Мы разговариваем с ним, иногда молчим. Иногда нас бывает трое.
— И кто же третий?
— Кошка. В детстве у нас была кошка, Даджи. Она погибла, погибла из-за Себастьяна. Он очень переживал. Он даже заболел, у него был нервный срыв. А во сне Даджи жива и здорова. Сначала приходит она, а потом уже Сэб. Но он может явиться и без Даджи. А Даджи никогда не приходит без него.
— И что делает кошка, когда приходит?
— Ничего, просто сидит в отдалении. Впрочем, я не уверен. Это же сон… Но когда появляется Сэб, она взбирается ему на руки и больше не покидает их.
— Забавно. И каждый сон с кошкой и братом ты помнишь в подробностях?
— Во всех подробностях я помню наши с ним разговоры. А сны… Когда-то я записывал их. Но потом бросил.
— Почему?
— Сэб настоял.
— Ты хочешь сказать, что во сне Сэб посоветовал тебе не записывать сны?
— Напрасно мы затеяли этот разговор, — хмурится Лео.
— Я просто хочу понять. Как далеко ты можешь зайти, следуя советам брата.
— Мы просто разговариваем. Но иногда он дает дельные советы, да.
— Насчет «Левиафана» и вашего приезда сюда?
— И насчет этого тоже. Не будь Сэба и моих снов, мы бы не встретились.
— Мы?
— Ты и я. Он все знал заранее.
— Вот как? И он сообщил тебе мое имя?
— Нет. Но ведь это неважно. Важно, что я оказался в нужное время в нужном месте.
— По-моему, это я нашла тебя, не так ли? — Кьяра торжествует, как будто уличила Лео в краже мелких монеток из вазы. — А нашла, потому что искала. Объездила пол-Европы. А ты оказался здесь, совсем рядом…
