Сидевший рядом со мной Джек закрыл лицо руками. Мег начала всхлипывать. Как и большинство остальных слушателей. Но я все смотрела на гроб, не в силах поверить в происходящее. Возможно, так на меня подействовал вид этого простого соснового ящика — и осознание того, что в нем покоится мой брат. А может, мысль о том, что все в жизни сводится к этому ящику и, к чему бы ты ни стремился, в нем твоя судьба. На меня нашел какой-то ступор, и слез не было; потрясение последних дней убило во мне все живое.
Мы прочитали «Отче наш». Попросили прощения за наши прегрешения, точно так же, как мы (якобы) простили тех, кто причинил вред нам. Потом хором спели гимн «Господь, твердыня наша», выбранный не только из-за его жизнеутверждающей лютеранкой идеи, но и потому, что, как однажды признался мне Эрик, это был единственный гимн, который накрепко засел в его атеистической голове еще с тех времен, когда родители по воскресеньям таскали нас в церковь. Роджер Вебб благословил нас и отпустил с миром. Гробовщики повезли гроб по проходу. Мы двинулись следом, навстречу погожему весеннему дню. Было много слез и слов утешения, пока гроб грузили в катафалк. Люди начали прощаться. Только мы вчетвером — Джек, Джоэл Эбертс, Роджер Вебб и я — собирались проводить Эрика в последний путь до крематория в Куинсе. Я сама так распорядилась — потому что знала, что, как только гроб исчезнет в печи, все взгляды устремятся на меня, а мне хотелось, чтобы эти прощальные мгновения принадлежали мне одной.
Мы ехали в длинном черном лимузине следом за катафалком. На мосту Куинсборо мы застряли в гигантской пробке. Впереди произошла авария. Все вокруг начали усиленно жать на клаксоны. Никто из нас не проронил ни слова с тех пор, как мы выехалт с панихиды. Роджер Вебб первым нарушил молчание.
Похоже, мы немного опоздаем, — рассеянно произнес он.
Думаю, нас подождут, — сказал Джоэл Эбертс, и я вдруг поймала себя на том, что впервые за эти дни улыбнулась.
Эрику это определенно понравилось бы, — сказала я громко, стараясь перекричать рев автомобильных гудков. — Идеальные нью-йоркские проводы. Пусть даже ему никогда не нравился Куинс.
Никому из жителей Манхэттена не нравятся ни Куинс, Бронкс, ни Бруклин, — подхватил Джоэл Эбертс. — Проблема том, что, когда умираешь, ты становишься не нужным Манхэттену. Так что твой земной путь неизбежно заканчивается именно в Куинсе, Бронксе или Бруклине. Думаю, это называется «ирония судьбы».
Ваш брат указал кремацию в своем завещании? — спросил Роджер Вебб.
Завещания не было, — ответил Джоэл Эбертс.
Чего и следовало ожидать, — сказала я. — Эрик был непрактичным. И уж тем более не приходится говорить о какой бы то было собственности. Даже если бы что-то и было, эти ублюдки и Налоговой службы рке сожрали бы все. Не удивлюсь, если они сейчас попытаются наложить арест на те мелочи, что остались после него.
Сейчас не стоит об этом, Сара, — сказал Джоэл Эбертс.
Да, наверное, — устало произнесла я.
Джоэл прав, — сказал Джек, сжимая мою руку. — Все надо делать постепенно. С тебя на сегодня достаточно.
Это еще не все, — уныло произнесла я.
Блестящая проповедь, преподобный, — сказал Джоз Эбертс. — Но должен вам кое-что сказать: хотя я и считаю, что подставлять другую щеку — идея, конечно, благородная и высокая, применять ее на практике чертовски глупо… прошу прощения за режущие слух словечки.
Я священник унитарной церкви, так что можете чертыхатщ сколько угодно, — улыбнулся Роджер Вебб. — Но вы правы. «Подставь другую щеку» — это христианская идея. И как и с большинством идеалов — особенно христианских, — жить с ним очень трудно. Но мы должны стараться.
Даже в условиях тотального предательства? — возмутился Джоэл Эбертс. — Извините, но я полагаю, что все наши действия имеют причину и следствие. Если ты рискуешь совершить поступок
Не кажется ли вам, что это отдает ветхозаветной моралью? — просил Роджер Вебб.
Послушайте, я — иудей, — сказал Джоэл Эбертс. — Конечно, в таких вещах я руководствуюсь Ветхим Заветом. Ты делаешь выбор, ты принимаешь решение. И ты живешь с последствиями.
Значит, в вашей книге нет такой статьи, как отпущение грехов? — спросил Джек.
Слова истинного католика, — сказал Джоэл Эбертс. — Вот в чем большая разница между ирландцами и евреями. Хотя и вы, и мы барахтаемся в грехе, вы, ирландцы, все время ищете оправданий. Все рассматриваете под углом прощения. В то время как мы, евреи, идем в могилу, виня самих себя за всё.