— Ясно, — торопливо ответила она, даже не дослушав, и отвернулась, с деланным интересом принявшись выискивать что-то в раскрытом чемоданчике.
Я немного понаблюдал за ней, но, так и не поняв, что сейчас произошло, только пожал плечами. И, подхватив одеяло, пошел устраиваться на ночлег.
Камелия перебирала вещи, чем-то шелестя и шурша, еще с минуту. Потом шорох стих.
Она замерла, помолчала — и неожиданно заговорила вновь, сбивчиво, торопливо, словно боясь передумать:
— Я… на самом деле… вы говорили о том, что настоящий волшебник должен слышать…
— Волю, — подсказал я умолкнувшей девушке. Она еще больше смутилась, чувствуя мой внимательный взгляд, но не отступилась, продолжив уже тверже:
— Да, Воля. И вот, я хотела узнать… а… как ее услышать?
Я невольно рассмеялся — горько, отчаянно, безнадежно.
— Никак! — и прибавил, видя ее разочарование: — Я не смогу объяснить, Камелия. Я пытался объяснить так часто, так много — но ни разу не смог.
— Но вы же сказали, что каждый может…
— Может. Может, но не хочет — поэтому и не слышит. Не хочет — или не верит. А как научить вере? Как научить слышать в ветре не шелест листвы и поскрипывание жернов мельниц, не бег ручьев, а сказки далеких стран и далеких времен? Как научить чувствовать глубже, слышать — звонче? Смотреть — и замечать? Я не знаю.
На мгновение мне показалось, что ее глаза блеснули — злостью ли, отчаянием, выступившими слезами? — но Камелия почти сразу отвернулась. Щелкнул замок, и чемоданчик соскользнул с колен вниз, аккуратно пристроенный в изголовье. Я молчал, не зная, что сказать. Ничего не решив, бросил все еще сжимаемое шерстяное одеяло на землю — и растянулся на нем, заложив руки за голову и смотря на звезды.
На мириады звезд в бездонном небесном колодце…
Давнишняя тишина вновь укрыла нас. Камелия давно потушила костер, и свозь редкое совиное уханье и сверчковый стрекот слышались приближающиеся шаги Нэльвё, шелест раздвигаемых ветвей.
Сон не шел. Я лежал и смотрел на звезды, на раскинувшееся надо мной бескрайнее море, глубже и темнее любого, что когда-либо видела ночь. Россыпи звезд, как капельки искристого серебра, сорвавшиеся с кисти художника, усыпали ее иссиня-черный палантин.
Я лежал и смотрел, не отводя взгляд, и какая-то тихая, странная мне грусть заполняла сердце.
…
Но я не могу понять: чего ты хочешь — Прекрасная, Непостижимая?..
— Если захотеть и поверить, — вдруг тихо, едва слышно, прошептала Камелия — так, чтобы приближающийся и насвистывающий Нэльвё ее не услышал. — То я смогу? Услышать Волю?
Я, еще думавший о своем, вздрогнул. Заколебался, не сразу поняв, что она хочет.
А когда понял, сказал:
— Сможете.
— Мы еще не приехали?
— Нет.
— А когда мы приедем?
— Скоро.
— …а теперь мы приехали?
— Нет, Камелия! — не выдержав, рыкнул я. Задаваемый каждые пять мину вопрос сидел у меня в печенках. — Будьте уверены, когда мы приедем, вы узнаете об этом первой!
Девушка растерянно замолчала, нахмурилась и хотела было еще что-то спросить, но я оборвал ее грубым:
— Я скажу, когда мы приедем! — и больше с вопросами она не лезла.
…понять, где начинается Лес, невозможно. Он ведет себя, как капризный ребенок, изнывающий от скуки — путает тропы, незаметно меняет направление, сбивает с пути. Мы должны были выйти к нему еще час назад, и я начинал нервничать: это все меньше походило на игру, и все больше — на нежеланный визит. Стараясь сохранять видимость спокойствия, я уже почти паниковал, чтобы запаниковать, а расспросы Камелии только подливали масла в огонь.
Хуже них было только молчаливое злорадство Нэльвё. Мы почти не разговаривали со вчерашней ссоры — только перекидывались короткими репликами, если возникала необходимость. Отрекшийся больше не насвистывал разухабистые и игривые мелодий, не подтрунивали над нами с Камелией по поводу и без и вообще как будто отстранился от происходящего. Но только «как будто». Я кожей чувствовал его насмешливый, чуть лукавый взгляд, а когда оборачивался, читал в нем молчаливое: «Через Лес, говоришь?»
В довершении ко всему я, напряженно вслушивающийся в каждый шорох и перелив ветра все утро, перестал различать музыку сфер и теперь мог не заметить Полог. Хуже, кажется, быть просто уже не могло.
Неожиданно я вздрогнул, как будто почувствовав или услышав сбившийся ритм, переход на другую мелодию. Что-то изменилось, и прежде сонно-недвижимый воздух, не шелохнув ни веточки, ни листочка, обнял меня теплым, пахнущим цветущими яблонями ветром. Стрелочка остановилась, испуганно заржав.
