Поднявшись одеться, она решила позвонить домой. Ответила Ирис, раздраженная, как все последние месяцы, — Шарль именовал это ее состояние «выпендром». Недовольным голосом она пробурчала, что ее разбудили ни свет ни заря, что — нет, она не помнит, какой сегодня день, и понятия не имеет, что будет делать, и вообще что за спешка и чего все к ней пристали. В ее интонациях проскальзывали то капризные нотки а-ля Одри Хепберн, то жеманные а-ля Мэрилин, то нарочито равнодушные а-ля популярная исполнительница Анна Карина, известная песенкой «А я не знаю, что почем, а я здесь вовсе ни при чем». Тоже мне, затеяли цирк из-за «паршивых похорон» какой-то «паршивой бабки», которую она видела три раза в жизни. Полусумасшедшая старуха отбросила коньки в вонючей богадельне, ну и хрен с ней, а я-то сюда каким боком? В глубине души Алису даже радовало, что ее дети не питают никаких эмоций к деду с бабкой. «Не будут чувствовать себя несчастными, значит, освободятся от проклятия», — объясняла она Венсану.
— Позови папу, — попросила она, понимая, что от зацикленной на себе дочери-подростка толку не добьется.
— Алло!
Голос Венсана показался ей далеким и почти забытым. Только сейчас до нее дошло, что целых две недели они не виделись. Они вежливо поговорили о делах. Венсан был в отличном настроении: «Намечается интересненький репортаж». Ну что ж, так тому и быть. Похороны для него — слишком мелко. Он еще пытался бормотать слова утешения, а она уже чуть ли не явственно слышала, как у него в кармане нетерпеливо вибрирует мобильник, предвещая поездку в Бирму или Латинскую Америку.
