Впрочем, тут очень легко промахнуться. Мне пришлось однажды совершить длинный переход в джунглях с человеком, которого я считал идеальным спутником. Мне казалось, что я хорошо его знаю, мы всегда отлично ладили, к тому же он уверял, что привык ко всяким лишениям и обожает жизнь в джунглях. Но едва дело дошло до настоящих трудностей, нередко сопряженных с опасностью, как мой храбрый друг резко переменился. Выдержка изменила ему: он стал раздражительным, оказался настоящим эгоистом. Ел он, совершенно не считаясь с тем, что у нас ограниченные запасы. А когда я вынужден был сделать ему замечание, что мы все одинаково хотим есть и никто не имеет права получать больше других, он воскликнул, что я хочу уморить его, и пригрозил объявить голодовку. То он угрюмо молчал, то обрушивал на нас истерическую ругань; один раз дело чуть не дошло до драки. Чтобы предотвратить трагедию, пришлось нам отнестись к нему, как к больному, и предоставить льготы, которые он без зазрения совести принял.
Андраде я совершенно не знал, когда мы выступали из Льянганати, и поначалу меня беспокоило, как мы будем ладить на протяжении нескольких недель, не надоедим ли друг другу. Вероятно, Андраде испытывал такие же сомнения в отношении меня. Он рассказывал мне кое-что о своих прежних спутниках в Льянганати, причем отзывался о них довольно критически.
Один был такой скупой, что покупал продовольствие только самого низшего качества. В конце концов пеоны возмутились и ушли обратно в Пильяро.
А вот что рассказывал Андраде о другом своем спутнике:
«Вообще-то он был ничего, только совершенно беспомощный. Называл себя эксплорадор — исследователь — и для пущей важности ходил с двумя пистолетами за поясом и с ружьем. Уверял, что совершил в свое время большие переходы в Гран-Чако; ну, я и поверил в его выносливость. Да только Льянганати сбило с него спесь. «Лучше месяц в Гран-Чако, чем день в Льянганати», — говорил он потом. Каждый переход был для него страшным мучением; он не поспевал за остальными и сильно тормозил всю экспедицию. Помню один дождливый и ветреный день. Мы начали разбивать лагерь, а он стоит и дрожит. «Сои ун мисерабле, — говорит. — Я — ничтожество. Хочу помочь и не могу». Наконец впал в такое отчаяние, что хотел прыгнуть со скалы, покончить с собой. В последний миг мне удалось помешать ему. Понятно, что тут нечего было и думать о том, чтобы идти дальше, оставалось только несолоно хлебавши брести потихоньку обратно в Пильяро…»
К счастью, наши с Андраде взаимные опасения оказались необоснованными. Мы отлично ладили все то время, что находились в Льянганати. Андраде был идеальный спутник — всегда уравновешенный, уживчивый, готовый помочь другому. Хотя он вовсе не казался таким уж сильным, можно было только позавидовать его бодрости и выносливости.
А теперь снова вернемся к дневнику.
«
Здесь множество маленьких зеленых лягушек, и наш лагерь получает название «Кампаменто де лос сапос Вердес» — «Лагерь зеленых лягушек». По пути сюда и здесь поймал несколько штук для коллекции, а также улиток и других тварей; тут можно сделать интересные находки. Предложил одному из пеонов помочь мне; он засмеялся и ответил: «Много раз ходил я в Льянганати — все искали золото, а су мерсед (ваша милость) ищет лягушек! На что они вам?..»
Я постарался доходчиво объяснить, как важно изучать животных, рассказал, как удалось открыть, что некоторые из них распространяют заболевания, и так далее. Позже я услышал, как пеон сообщал товарищу: «Гринго говорит — от этих лягушек можно заболеть!»
Вспоминая совершенную вместе с Бошетти экспедицию в Льянганати, экуадорский географ Андраде Марин рассказывает о старом носильщике-индейце. Старик упал с ношей в озеро, и тяжелый тюк потянул его на дно. Тогда индеец стал звать на помощь, — но не ради себя!
«Спасайте ношу, обо мне не думайте!» — кричал он.
Его вытащили на сушу и спросили, почему он больше беспокоился о провианте, чем о собственной жизни. Индеец ответил: «Лучше мне утонуть, чем если десять человек погибнут с голоду. К тому же вы молодые, а я старик».
