Не только дома он ощущал свою бесполезность. С друзьями он тоже чувствовал себя бесполезным. Трудно не чувствовать себя никуда не годным, если ты находишься между героем магического мира и самой умной девочкой, что когда-либо ходила по этой школе. Даже взрослым иногда ему тяжело было осознать, а сделал ли он на самом деле что-то такое, что могло помочь победить Волдеморта и, как это называют, «спасти мир». Он не мог вспомнить ничего особенного. Он был лишь бесполезным второстепенным персонажем.
Наверное, самыми бесполезными секундами в его жизни были те, когда он был заперт в подземелье Малфой-Мэнора, пока Гермиону пытали наверху. В эту минуту он чувствовал себя как никогда бесполезным – как никогда бессмысленным. Это было то, что ему легко было вспомнить, хоть он и пытался это подавить. Но он помнил, как там, в подземелье, пришел к осознанию, что если он не может ее спасти, то с тем же успехом может убить себя, потому что в его жизни не было смысла. Но каким бы бесполезным он не чувствовал себя потому, что не мог ничего сделать, он был абсолютно уверен, что именно в эту минуту он понял, что любит ее. Что она ему не просто нравится… а что он ее любит. И в эту минуту появилась мысль, что, может быть, в его жизни есть смысл.
Но все же он продолжал чувствовать себя бесполезным.
Он был бесполезен при рождении своих детей, и со временем лучше не становилось. Из новорожденных они становились малышами… И он был бесполезен в смене подгузников и правильном нагревании бутылочек. Малыши вырастали в детей… И он был бесполезен в помощи с их уроками и слежении за тем, чтобы они ели нужное количество фруктов и овощей. Потом дети вырастали в подростков… И в этом он точно был бесполезен. При первой же подростковой истерике Роуз, когда она наорала на родителей, говоря, как она их ненавидит и что хотела бы никогда не рождаться, он понял, что у него и надежды нет не быть бесполезным в их подростковые годы.
И теперь его сын ждал ребенка, а дочь билась на грани депрессии из-за потери своего парня… Он понял, что их взрослые годы не будут легче. На самом деле он совершенно не имел понятия, что ему с ними делать, поэтому делал все, что мог, и надеялся, что просто то, что он рядом, будет для них достаточным.
Но все же у него было ощущение, что они сочли это охрененно бесполезным.
Роуз не знала ни одну девицу из этих журналов, но и не собиралась узнавать.
В этом не было смысла, верно? Если бы она знала имена потаскух на этих фотографиях, это не дало бы ей ничего, кроме имен тех, на ком она могла сфокусировать свою ненависть. А она не хотела никого больше ненавидеть.
Она хотела ненавидеть только себя.
Она поняла, что легче направлять гнев и ненависть на одну конкретную цель. Она не была уверена, что у нее хватит душевных сил ненавидеть больше, чем она уже ненавидела. Еще немного, и она понимала, что может по-настоящему взорваться. Если честно, она вообще не была уверена в своем душевном состоянии.
На самом деле она была совершенно уверена, что точно спятила.
Она провела приличную часть своей жизни, ходя на терапию, – это уж точно знак психической нестабильности. Только когда ей было около восемнадцати, и она уже покидала Хогвартс, она смогла убедить своих родителей (и себя), что она «нормальная» и что ей больше не нужны по-идиотски дорогостоящие еженедельные встречи с психологическим целителем. Она была «в порядке», убеждала всех она, потому что в ее жизни все хорошо, вокруг нее были хорошие люди, и она поняла и приняла тот факт, что эти люди любят ее.
И все это было благодаря нему. Скорпиусу. Он любил ее, она это понимала – и ей было легче принять и любовь других людей.
Так что она была «в порядке».
Вот только она совершенно точно не была.
Определенно она была совершенно нахер сумасшедшая, и ее следовало бы запереть и никогда не выпускать. Если бы родители хоть немного о ней волновались, они немедленно увезли бы ее домой, проверили бы в больнице, заперли ее и заставили бы там остаться. Потому что только вопрос времени, когда… Что именно вопрос времени, она не знала, но знала, что это только вопрос времени.
Когда ей было пятнадцать, она верила в страсть. Когда ей было шестнадцать, она верила в доверие. В семнадцать она верила в любовь. В восемнадцать – во взаимное предназначение. А теперь в девятнадцать она верила… Во что она верила? В ложь? В ненависть? В злобу к самой себе? В провал?
Потому что именно этим словом можно описать всю ее жизнь – Провал.
Она провалилась как дочь. Провалилась как сестра. Провалилась как любимая девушка. А теперь она в одном экзамене от провала как целитель.
Это была ее вина – во всем до единого. В глубине души она знала, что заслужила всю боль, которую теперь ощущала, но от этого легче не становилось. От этого она не приближалась к пониманию того, что она совершенно не стабильна психологически и просто, нахрен, сумасшедшая.
Так что она не справлялась с этим. Она это игнорировала. Она притворялась, что это неправда.
Вместо этого она решила ненавидеть.
Но она никогда не ненавидела этих девчонок из журналов.
