– Нам больше нечего сказать. Это ведь правда, так? Мы не можем отрицать теперь, когда через несколько месяцев появится железное доказательство, верно?
Вообще-то можем.
Я подумал это, но, конечно, не сказал. Не знаю почему, но что-то во мне было уже чертовски близко к тому, чтобы сказать им правду. Я ужасно хотел сказать им, что мы можем все отрицать, потому что это ложь, и у меня не будет ребенка, и они и рядом не близки к тому, чтобы стать бабушкой и дедушкой.
Но я не сказал.
Я лишь покачал головой и снова посмотрел на газету, чувствуя все большую и большую боль в животе. Я чувствовал, как родители смотрят друг на друга, и у меня было ощущение, что они вовсе не так спокойны, как кажется. Казалось, что они решили быть спокойными ради меня. По крайней мере, так я себе сказал – это помогло мне почувствовать себя лучше.
– Ты собираешься сделать заявление? – спросил я, глядя на маму, которая продолжала пить свой виски. Она медленно кивнула. – И когда?
– Позже, – спокойно сказала она. – Их собирают вместе, – она кивнула в сторону гостиной, откуда все еще доносились голоса.
– Вы не должны им помогать?
– Справятся, – решительно сказала она и посмотрела на отца, прежде чем снова повернуться ко мне. – Мы должны с тобой поговорить.
Ну, вот и оно.
Это должно было случиться. Они собираются наехать на меня за то, что я самое большое, нахрен, разочарование, что они могли себе вообразить. Они собирались указать, что даже моя сестра, которая состоит (или состояла) в серьезных отношения, что даже она сумела не попасть в такое положение, как я. Они собирались сказать все те вещи, которые родителям полагается говорить своим детям, когда те попадают в скандал с подростковой беременностью. Папа уже выступил со своей партией, но мама оставалась зловеще спокойной все это время. И теперь это должно было измениться.
Вот только не изменилось.
– Все очень изменится, – медленно начала мама. – Я знаю, что тебе, наверное, не хочется это слышать, но мы просто хотим, чтобы ты знал,– она медленно вздохнула, – все будет хорошо.
Я посмотрел на нее и увидел, как она волнуется и как она напугана, но она действительно изо всех сил старалась сохранять все настолько нормальным, как можно. Ради меня. Папа тоже старался больше не злиться. Он старался смириться с этим и принять это, не превращая в трагедию.
И, возможно, никто из них в это не верил, но, по крайней мере, они оба старались.
– Так что, если что-то понадобится, – серьезно продолжила она, – мы поможем. Ты ведь знаешь, что мы всегда будем с тобой, верно?
Я молча посмотрел на нее и кивнул, а потом оглянулся на папу, который приподнял брови, глядя на меня. Он не собирался быть таким сентиментальным, как мама, и говорить, что он меня поддерживает, что он все для меня сделает и все мне даст, но он имел это в виду. И да, на секунду показалось, что все было хорошо.
Но теперь я в реальном мире, и я вас заверяю, все совсем не хорошо.
Понимаете, я не только в реальном мире, но я и снова в школе. Школа, на случай, если вы не знаете, место пострашнее так называемого реального мира. Почему? Потому что она набита сплетничающими подростками, которые притворяются твоими друзьями, а потом болтают гадости за твоей спиной. Иногда они даже не притворяются друзьями. Иногда они злобствуют глядя прямо тебе в лицо, и я не знаю, что хуже.
Мария ушла из школы насовсем. Ее родители были просто в ярости, когда узнали, и пытались заставить ее сразу же покинуть школу, но ей уже семнадцать, и она по закону вправе принимать свои решения, так что она отказалась. Но долго это не продлилось – два-три дня бесконечных выслушиваний разных ужасных вещей о ней, и она ушла добровольно. Я, вообще-то, пытался ее остановить, но она сказала, что больше не может это выносить. Она сказала, что может закончить школу позже, если сможет с этим справиться, пока будет растить младенца. Сомневаюсь, что это возможно, так что, я думаю, она потеряла шансы получить образование.
Но я не виню ее, правда. То, что говорят о Марии, в миллион раз хуже, чем то, что говорят обо мне. Не знаю, потому ли это, что мне не надо носить доказательство моего проступка под своим джемпером, или из-за того, кто мои родители. Может быть, и то, и другое. А может, Лили пригрозила уничтожить каждого, кто станет говорить обо мне что-то ужасное. Вряд ли это, потому что Лили ни слова мне не сказала с тех пор, как стали известны новости. Думаю, она злится на меня после того, как я велел ей держаться подальше от моих дел. Не знаю, что в этом такого, ведь у нас в жизни был миллион разных ссор, и мы забывали о них, как только они заканчивались. Теперь же, не знай я ее получше, я бы сказал, что она так на меня зла, что просто меня избегает.
