Поднялся ветер, и небо в мгновение ока потемнело. Порыв был таким сильным, что Фемистокла пригвоздило к земле, и ему пришлось растянуться во весь рост, чтобы его не унесло. Потом вокруг, словно пущенные с неба огненные стрелы, засвистели пылающие камни, разлетевшиеся вокруг от череды взрывов. Какой-нибудь из них обязательно налетит на Фемистокла. Он не боялся. Напротив, его старая, подернутая сединой морда расплылась в улыбке. Ведь в этот самый миг, когда в пыльной буре на секунду возникла прореха, ему показалось, что он видит звезду, летящую к планете с поразительной скоростью. Он знал, что это Фотида, которая ведет огромный Корабль навстречу шаттлу, где спаслись его друзья.
Позже, когда затих грохот битвы, Эврибиад вырезал для души Фемистокла миниатюрную лодку, и Фотида выпустила ее в море.
Вечерело. Они посмотрели, как кораблик уносит в ночь душу Фемистокла, а с ней – и другую, более счастливую эпоху, когда будущее не вызывало вопросов, и каждое мгновение настоящего не пожирал страх.
Потом они побрели обратно. Те, кто встречал их на своем пути, прятали лица в знак траура, и многие псы этим вечером выли на мертвеца. Но не Эврибиад и не Фотида. Прервать молчание оказалось для них непреодолимым испытанием. Эврибиад решился снова заговорить с супругой только посреди ночи. Плач утих, лишь навязчивое жужжание насекомых нарушало спокойствие острова.
Собрав в кулак все свое мужество, кибернет повернулся к супруге и попытался в темноте поймать ее холодный, далекий взгляд. Ее видимая жесткость означала одно – и это легко было угадать тому, кто знал ее с детства: крайнее напряжение души, чтобы не выказать боль, не пролить ни одной слезы. Фотида боялась, что если сейчас хоть в чем-то даст проявиться горю, хотя бы на секунду отдастся скорби, то просто развалится на части. Людопсам было незнакомо бессилие Интеллектов перед лицом опасности. Смерть – несли ли они ее или гибли сами, – всегда была для них вероятностью. Но от этого ее не становилось легче переносить. Фемистокл ушел с честью, однако это не смягчало боль, переживаемую его племянницей.
– Я запуталась. Я уже ничего не понимаю.
Эврибиад подскочил, когда она вдруг заговорила. Он скользнул к ней и осторожно положил ладонь на лапу супруги. Она не оттолкнула его, но и не сжала лапу в ответ. Эврибиад попытался ее успокоить:
– Теперь время траура…
– Нам нельзя плакать, – оборвала она. – У нас нет на это времени.
Он кивнул, и она снова ушла в себя. Они сидели так близко, что он чувствовал исходящую от нее смесь гнева и страха. В эту секунду хрупкость их любви повергла его в ужас. Но то, что стояло на кону, не сводилось к простому чувству между ними. Он решился. Подходящего момента для такого все равно не будет.
– Если единственный выход – тот, который выбрали те создания…
– О чем вы говорите? – с удивлением спросила она.
– О репродуктивной селекции, чтобы поддержать разумность нашей расы.
Она повернулась к нему и закрыла ему пасть рукой:
– Вы просите меня, чтобы я отказалась от своего супруга после того, как потеряла дядю.
– Речь не о чувствах, Фотида, а о будущем нашей стаи.
Его голос дрожал. Лучше бы он умер, чем произносить такие слова. Но не произнести их – значит проявить ужасный эгоизм, с которым он не желал мириться.
– О будущем, в котором я буду носить щенков кого-то другого?
Он не произнес ни слова. Он тщательно подбирал слова, объясняя понятия – а не болезненную реальность. Теперь он рассердился на Фотиду за ее жесткость и с трудом удержался от гневного ответа. Она продолжила:
– Если будет нужно, я так и поступлю, вы знаете. Но выживание стаи не важнее, чем счастье двух псов.
И резким, внезапным жестом она притянула Эврибиада к своей груди, так, что тот ткнулся мордой ей в щеку, горячую и шелковистую, и они обняли друг друга с жаром, который влюбленным придает отчаяние и осознание близкой смерти.
– Мы еще не нашли правильного решения, – прошептала Фотида. – Вы же видели эти создания с их ужасными кастами. Я не хочу освобождать нас от Отона, чтобы мы стали пленниками самих себя.
– Тогда нам придется отказаться от силового захвата Корабля. Пока Отон остается нашей единственной надеждой.
– В этом отношении, – ответила она, – мое суждение было ошибочно. Теперь я плачу свой
Эврибиад удивился этому отзвуку магического мышления, в котором потеря близкого – плата за реальный или воображаемый грех. Но противоречить ей не имело смысла. Не сейчас. Вместо этого он лишь крепче ее обнял.
– Нам придется пойти с автоматами в их походе за Человеком – по крайней мере, сейчас. Я не знаю, что случится с нами, когда они его найдут.
Она ничего не ответила, потому что и сама этого не знала, но прижалась к Эврибиаду изо всех сил, сжав когти на затылке и спине супруга, как всегда делала, когда желала его. Он обернулся, пытаясь не делать резких жестов. Поскольку сейчас у руля стояли другие; и поскольку плоть их зудела от отчаянной необходимости друг в друге, они дали себе волю, и их любовь развеяла ночные тени.
