И снова энергия, высвобожденная при столкновении электрона с позитроном, хлынула из смесителя Корабля, питая странный вычислительный феномен, укрытый в экранированном отсеке, который простым движением мысли перенес их вдаль.
Плавтина раздраженно обмахнулась ладонью и сделала несколько шагов назад, не покидая спасительную тень деревьев. Ей было жарко, и чаша ее терпения переполнилась. Разговор зашел в тупик. В знак примирения Фотида и Эврибиад пригласили Плавтину, Отона и его прислужников собраться под фиговым деревом на краю пляжа. День подходил к концу, небо темнело, и морской бриз утих; его сменил навязчивый стрекот насекомых в траве и кустах.
После серии беспорядочных мгновенных перемещений «Транзитория» зависла на низкой орбите безымянной планеты – большого желтого шара из серной кислоты, еще одного горячего Юпитера, вращающегося на огромной скорости вокруг умирающей карликовой звезды. Отон и Фотида согласно решили, что сумели сбить врага со следа и что несколько дней интенсивного ремонта им не помешают, учитывая непрерывную череду сражений и маневров. Сонмы преданных эргатов штурмовали корпус «Транзитории» под слабым светом коричневой звезды вместе с маленькими группками серьезно глядящих деймонов и облаченных в комбинезоны техникокуонов, с любопытством постигающих необъятное пространство корабля. А главное – передышка давала отличную возможность завязнуть в бесконечных препирательствах между двумя сторонами. Плавтине пришлось бы долго разбираться в ситуации, если бы Аттик все ей не объяснил: какая-то доля власти ускользнула у проконсула из рук и перешла к людопсам в результате почти механического уравновешивания сил внутри составного сознания – этой странной коллективной психической структуры, объединяющей всех вычислительных обитателей Корабля. Это явление, как сказал ей Аттик, объяснялось глубинной природой ноэмов, подчиненных Узам и не способных не ставить в приоритет защиту биологических созданий, которые теперь населяли центральный отсек. Фотида ощущала изменения острее других людопсов – ведь она извлекла из них самую непосредственную пользу; людопсица, чье командование со временем становилось все увереннее. Потому она не торопилась возвращать Отону ни малейшей крохи власти. Но сама передача власти не была полной и безусловной: Корабль стал неуправляемым, так что им пришлось искать общий язык.
Проконсула это привело в бешенство. Он злобствовал молча, переполненный гневной обидой на целый мир. Его мечты о славе были низвергнуты на землю. Триумвиры превратили его в преступника, а мысль о гражданской войне, разрывающей Урбс, не усмиряла его мучений. Самые близкие друзья предали, и он знал, что за ним охотится множество Кораблей, твердо намеренных заставить его заплатить за предательство, о котором он по-прежнему ничего не знал. Это не мешало Плавтине избегать встречи с ним. Она испытывала по отношению к нему холодный гнев, негодование, в котором – она и сама это признавала – было что-то совершенно иррациональное. Как всякий Интеллект, он следовал своей программе и собственным интересам. Разве она узнала что-нибудь о его природе, о чем не могла бы догадаться, встретив его в первый раз? Никоим образом. Проконсул облекал свою неуемную жажду личной славы в слова о воинской чести. Что еще хуже, он сам не видел разницы между первым и вторым. Он не был человеком: никакого лицемерия, или скрытности. Он желал власти. В сознании Отона его собственный успех был тесно связан с достижением целей, предписанных Узами. Непомерные амбиции и безграничный аппетит наделяли его привлекательностью в глазах всех, кто встречался ему на пути, – в том числе Плавтины.
И все же она не могла его простить. Она думала о Камилле, какой видела ее на вершине мощи и славы, окруженной собратьями. И о маленькой механической актрисе, которая пожертвовала собой, чтобы Плавтина смогла ускользнуть из Хризотриклиниума. Отон оставил ее. Не свое дело. Не Узы. Ее, Плавтину. Он не обратил внимания на то, что она исчезла, и предпочел дальше заниматься своими планами, вместо того чтобы обеспокоиться. Она видела его, когда совместное усилие плебеев на один сверкающий момент позволило ей узреть весь Урбс целиком – в это время Отон уже предал ее.
Кто-то повысил голос, возвращая ее к горячему спору, от которого она на минуту отрешилась.
– …вернуться на Кси Боотис мы тоже не можем. Наши друзья наверняка устроят там блокаду.
– Вот именно, поэтому я хочу туда вернуться, – ледяным тоном ответила Фотида.
Они оба стояли на ногах, лицом к лицу, разница в их росте лишь подчеркивала силу убеждения и смелость супруги Эврибиада. Сам он держался чуть в стороне, позади нее. Он был, безусловно, внимателен и готов вмешаться – но не он стоял у руля. Как и Аттик с Рутилием, которые оставались на благоразумном расстоянии, прямые, точно столбы – плохие помощники Отону, казавшемуся донельзя раздраженным:
