А потом она вспомнила странный сон, что увидела, пока Плутарх извлекал информацию с ее пластинки памяти. Все происходило с такой скоростью…
– Что такое, Плавтина?
Она вздрогнула. Над ней склонился Отон. Оказалось, сама того не заметив, она соскользнула на красную землю, и по ее лицу текли горькие слезы. Пока она сидела так, без сил, раздавленная весом всего, что едва осознала, Алекто в последний раз рассмеялась ей на ухо:
Конденсационный след прямой линией прочертил небо и оборвался. Там, вверху, ракета только что уничтожила прямым попаданием вражеский самолет-разведчик. В эти времена такое зрелище стало привычным. Множились предвестники скорой битвы. Их лучше было видно под вечер, когда небо начинало темнеть с зенита. Вечером розовое на горизонте начнет исчезать, пока не станет узкой полоской в надире, а потом, когда солнце сядет, и саму эту полоску поглотят тени. Тогда станет холодно, и в свете двух лун пейзаж покажется зловещим. Плавтина задрожала. Скоро нужно возвращаться – но не раньше, чем она увидит первые звезды над Лептис.
Еще несколько минут она стояла, разглядывая горизонт. Перехват разведчика произошел на севере, над Северной Равниной. Уже несколько дней попытки вторжения армии, направленной Урбсом, концентрировались на полюсах, защищенных хуже, чем экваториальные регионы.
И все равно траектория их входа в атмосферу вызывала удивление. С той стороны не было ничего, кроме широкой, сухой и ледяной реголитовой[18] долины. Даже во времена людей огромную котловину на севере западного полушария использовали мало. В экстатических мечтах первых поселенцев ей предстояло усилиями планетарной инженерии превратиться в море, заполненное водой, извлеченной из глубоких страт почвы, и протянувшееся до Элизия и Исиды на юге. Древние иллюстрации вызвали бы у нее улыбку, если бы в то время, когда она на них наткнулась, Плавтина не была автоматом. Бурный и дикий океан, который гонит к умеренному югу огромные айсберги, красные от следов окисей железа, под небом, затянутым плотными облаками – а на нем мощные корабли, бороздящие волны.
Ничего из этого не осуществилось. Уровень кислорода так и не вырос достаточно, чтобы можно было начать массивное терраформирование – залог образования подлинной глобальной экосистемы. Это потребовало бы скоординированных усилий целой цивилизации в течение многих веков. Инженерам
Потому планета пустовала – за заметным исключением горы Олимп. Жертвовать машиной на этой пустынной равнине казалось нерациональным. Однако, спохватилась Плавтина, инструкции у аппарата, возможно, посложнее и созданы не для фронтальной атаки – прощупать, каким оружием обладают соперники, разведать почву, определить слабые стороны, разместить шпионское оборудование… Откуда ей знать? В военном плане Урбс опирался на сокровищницу накопленного Человечеством опыта. Как в возможных мирах Эпикура – не существовало ни одной тактической комбинации, которую бы не попробовали провести Цезари и Августы. История военных конфликтов была почти такой же долгой, что и существование расы хозяев, и куда дольше истории сыновей Волчицы. Возможно, жестокость была единственной постоянной величиной. Ведь даже Гекатомба – тоже своеобразная война – не прекратила ее. Разве не привела она к новой вооруженной атаке – на сей раз против варваров?
Плавтина поджала губы и разозлилась на себя за мрачный оборот, который в последнее время принимали ее мысли. О чем бы она ни думала, это неминуемо возвращало ее в прошлое, а все остальное отходило на туманный второй план – как та гигантомахия, которую готовили Интеллекты, скопившиеся у них над головами.
Она пожала плечами. Она пришла сюда не для того, чтобы блуждать в лабиринте собственного разума, а чтобы в последний раз увидеть то, что осталось от Лептис.
