В поисках чудесного полностью

Честно говоря, все эти попытки ни к чему не привели. Одни рассказали слишком много, другие — слишком мало. Некоторые углубились в ненужные детали и в описание того, что они считали своими особыми и оригинальными чертами, другие сосредоточились на своих "грехах" и ошибках. Но всё это вместе взятое, не дало того, чего, очевидно, ожидал Гурджиев. Результатом оказались анекдоты или биографические воспоминания, которые никого не интересовали, семейные хроники, вызывавшие у людей зевоту. Что-то оказалось неверным, но что именно — не могли решить даже те, кто старался быть как можно более искренним. Помню свои собственные попытки. Во-первых, я старался передать впечатления раннего детства, которые казались мне психологически интересными, потому что я помнил себя с очень раннего возраста и сам удивлялся некоторым из этих ранних впечатлений. Однако они никого не заинтересовали, и вскоре я понял, что это — не то, что от нас требуется. Я продолжал рассказ, но почти тут же почувствовал, что есть много вещей, которые я не имел ни малейшего намерения рассказывать. Это было неожиданное открытие. Я принял идею Гурджиева без возражений и думал, что без особых затруднений смогу рассказать историю своей жизни. Но на деле это оказалось совершенно невозможным. Что-то внутри меня выказало столь яростный протест, что я даже и не пробовал бороться с ним и, говоря о некоторых периодах своей жизни, стремился дать только общую идею и общий смысл фактов, о которых не желал рассказывать. В этой связи я заметил, что, когда я заговорил таким образом, мой голос и интонации изменились. Это помогло мне понять других: я начал слышать, как они, рассказывая о себе и своей жизни, тоже говорили разными голосами и с разными интонациями. Возникали интонации особого рода, которые я впервые услышал у себя и которые показали мне, что люди желают что-то в своём рассказе скрыть; их выдавали интонации. Наблюдения за интонациями позволили мне впоследствии понять и многое другое.

В следующий приезд Гурджиева в Петербург (на этот раз он оставался в Москве две-три недели) мы рассказали ему о наших попытках. Он выслушал нас и сказал, что мы не умеем отделять "личность" от "сущности".

— Личность скрывается за сущностью, — сказал он, — а сущность за личностью; и они взаимно прикрывают друг друга.

— Как же отделить сущность от личности? — спросил кто-то из присутствующих.

— Как бы вы отделили своё собственное от того, что не является вашим? — ответил Гурджиев. — Необходимо думать, необходимо выяснить, откуда появилась та или иная ваша характерная черта. Необходимо понять, что большинство людей, особенно вашего круга, имеет очень мало своего собственного. Всё, что у них есть, оказывается чужим, большей частью, украденным; всё, что они называют идеями, убеждениями, взглядами, мировыми константами, — всё это украдено из разных источников. В целом, это и составляет личность; и всё это надо отбросить.

— Однако вы сами говорили, что работа начинается с личности, — сказал кто-то.

— Совершенно верно, — возразил Гурджиев, — потому что прежде всего мы должны точно установить, о чём мы говорим, о каком моменте в развитии человека, о каком уровне бытия. Сейчас я говорил о человеке в жизни, безотносительно к работе. Такой человек, особенно если он принадлежит к "интеллигентному классу", почти целиком состоит из личности. В большинстве случаев его сущность перестаёт развиваться в очень раннем возрасте. Я знаю уважаемых отцов семейств, профессоров с идеями, известных писателей, важных чиновников, кандидатов в министры, сущность которых остановилась в развитии примерно на уровне двенадцатилетнего возраста. И это ещё не так плохо. Случается, что некоторые аспекты сущности останавливаются на возрасте пяти-шести лет, а дальше всё кончается; остальное оказывается чужим; это или репертуар, или взято из книг, или создано благодаря подражанию готовым образцам.

После этого было несколько бесед с участием Гурджиева, во время которых мы старались выяснить причины нашей неудачи в выполнении поставленного перед нами задания. Но чем больше мы беседовали, тем меньше понимали, чего в действительности он от нас хотел.

— Это лишь доказывает, до какой степени вы не знаете себя, — сказал Гурджиев. — Я не сомневаюсь, что, по крайней мере, некоторые из вас искренне хотели выполнить мое задание, т. е. рассказать историю своей жизни. В то же время они видят, что не могут сделать этого и даже не знают, с чего начать. Имейте в виду, что рано или поздно вам придется пройти через это. Это, как говорится, одно из первых испытаний на пути, не пройдя которое, никто не сможет двинуться дальше.

— Чего мы здесь не понимаем? — спросил кто-то.