В поисках чудесного полностью

Нас особенно удивил "французский роман" Гурджиева. Или А. изобрёл его и прибавил к собственным впечатлениям, или Гурджиев и впрямь заставил его "увидеть", т. е. вообразить, французский роман в каком-то томике, покрытом жёлтой, а то и не жёлтой обложкой, — потому что Гурджиев по-французски не читал.

После отъезда Гурджиева и до самой революции мы только раз или два получили от него вести из Москвы.

Все мои планы давным-давно расстроились. Мне не удалось издать книги, которые я собирался издать; я не сумел ничего подготовить и для иностранных издательств, хотя с самого начала войны видел, что литературную работу придется перенести за границу. В последние два года я всё своё время отдавал работе с Гурджиевым, его группам, беседам, связанным с работой, поездкам из Петербурга — и совершенно забросил собственные дела.

Между тем атмосфера становилась всё более мрачной. Чувствовалось, что обязательно что-то должно произойти и произойти очень скоро. Но люди, от которых, казалось, зависел ход событий, не были способны увидеть и почувствовать этого. Эти марионетки не могли понять, что им угрожает опасность; они не соображали, что та же самая рука, та же нитка, которая вытягивает из-за куста фигуру разбойника с ножом в руке, заставляет их отвернуться и любоваться луной. Всё было точь-в-точь как в театре кукол.

Наконец разразилась буря. Произошла "великая бескровная революция" — самая бессмысленная и явная ложь, какую только можно придумать. Но ещё невероятнее было то, что люди, находившиеся в центре всех событий, смогли поверить в эту ложь и в окружении убийств говорить о "бескровной" революции.

Помню, в те дни мы говорили о "власти теорий". Люди, которые ждали революцию, возлагали на неё свои надежды и видели в ней освобождение от чего-то, не смогли и не захотели увидеть того, что действительно происходит, а только то, что, по их мнению, должно было произойти.

Когда я прочел на листовке, напечатанной на одной стороне бумаги, известие об отречении Николая II, я почувствовал, что здесь — центр тяжести всего происходящего.

"Иловайский мог бы встать из гроба и написать в конце своих книг: март 1917 года, конец русской истории", — сказал я себе.

Особых симпатий к династии у меня не было, но я просто не желал себя обманывать, как поступали в то время многие.

Меня всегда интересовала личность императора Николая II; во многих отношениях он был замечательным человеком; но его совершенно не понимали, и сам он не понимал собственной личности. О том, что я прав, свидетельствует конец его дневника, опубликованного большевиками; этот конец относится к тому периоду, когда, преданный и покинутый всеми, он показал замечательную стойкость и даже величие души.

Но, в конце концов, дело было не в нём как личности, а в принципе единовластия и ответственности перед той властью, которую он представлял собой. Верно, что значительная часть русской интеллигенции отвергала этот принцип. И для народа слово "царь" давно утратило своё былое значение. Однако оно по-прежнему сохраняло огромный смысл для армии и бюрократической машины, которая, хотя и была несовершенной, тем не менее, продолжала работать и удерживала всё в равновесии. "Царь" был обязательной центральной частью этой машины; отречение "царя" в такой момент неизбежно приводило к разрушению всей машины; а ничего другого у нас не было. Пресловутое "общественное сотрудничество", для создания которого были принесены столь многочисленные жертвы, как и следовало ожидать, оказалось дутым. События развивались с калейдоскопической быстротой. Армия развалилась в несколько дней. Война фактически прекратилась ещё раньше. Однако новое правительство не желало признать этот факт. Началась новая ложь, Но самым поразительным здесь было то, что людям надо было найти себе что-то такое, чему можно радоваться. Я не говорю о солдатах, которые бежали из казарм или поездов, везших их на бойню, Меня удивляли наши "интеллигенты", немедленно превратившиеся из "патриотов" в "революционеров" и "социалистов". Даже "Новое Время" стало вдруг социалистической газетой; известный Меньшиков написал статью о "свободе"; но, очевидно, так и не сумел переварить свою собственную затею — и оставил её.

Примерно через неделю после революции я собрал активистов нашей группы на квартире у доктора С. и изложил им свои взгляды, имея в виду нынешнее положение вещей. Я сказал, что, по-моему, нет никакого смысла оставаться в России, что мы должны уехать за границу, что, по всей видимости, нас ожидает лишь краткий период относительного спокойствия, прежде чем всё начнёт ломаться и гибнуть. Мы ничем не сможем помочь делу, и наша собственная работа станет невозможной.