Эссе для журнала «Октябрь»
Я не находил Франции.
Приехал в Париж в первый раз в восемнадцать. Гулял по невероятному Дефансу, пил белое домашнее в Латинском квартале, сунулся по неопытности в Маре. Было любопытно и достаточно похоже на Францию, чтобы обмануться. Все, казалось, на месте: вот Эйфелева башня, вот Елисейские поля, и Арка при них. Но что-то внутри сказало мне: не Франция. Нет. Похоже, но не то.
Потому что для меня, отформатированного старой французской спецшколой на Арбате, Франция должна была оказаться совершенным волшебством. Я ждал Францию Вийона, Виана и Сент-Экзюпери одновременно. Я ждал Францию молодого Бельмондо и Францию молодого Делона. Думал увидеть ее черно-белую или в неточных, чересчур ярких цветах кино шестидесятых. Я хотел увидеть ее такой. Чарующей. Необыкновенной.
Конечно, и на француженок я возлагал немало надежд: ведь Франция вся и соткана из француженок. Мечтал случайно влюбиться в парижском метро. Слоняться вместе по темным бульварам. Чтобы дыханием Франции для меня стал ночной парфюм субтильной брюнетки с мраморно-белой кожей и непременным вот этим парижским каре.
Совок. Мальчишка и совок. Да?
Декорации все оказались на месте, все по списку, и поля, и башня, и арка. Француженки тоже вроде были там. Сменили лодочки на кеды «Puma», но неизменные чулки в сетку казались мне почти виановскими, послевоенными. Только я парижанкам оказался не нужен. Я хотел в кино, хотел в романтический сюжет, в приключение, а попал в географическую локацию и в языковую среду.
Осмотрелся и уехал, неуспокоенный, разочарованный, но не потерявший веры в настоящую Францию. Я не мог, не хотел признаться, что она на этом для меня вся и закончится. Наверное, плохо искал, решил я. Когда-нибудь вернусь и обязательно отыщу.
Вернулся в двадцать два — в Лион, работать журналистом на европейском телеканале. Думал, теперь поселюсь здесь, осяду, из туриста-временщика сделаюсь
Если вам нравится какая-нибудь страна, будь то даже Италия, которая не может не нравиться, не переезжайте в нее насовсем. Послушайте меня: быт задавит. Вы забудете через год о том, что живете в стране, о которой мечтали, а думать станете о зарплате, налогах, соседях, уборке мусора и о политике. А если, не приведи Господь, еще и выучите местное наречие, магия окончательно рассеется: как только начинаешь понимать язык, тут же перестаешь слышать его мелодику. Из музыки он превращается в инструмент.
Три года я прожил в Лионе. Отличное было время. Появились и друзья, и любовницы появились, случались и ночные прогулки по бульварам, и бдения до рассвета на студенческих квартирах под непременные обсуждения чеченской проблемы и ближневосточного конфликта.
Но Франция, черт ее дери, проскальзывала во всем этом веселом вертепе лишь изредка. Иной раз, провожая волоокую марокканку по набережной Роны в четыре утра, я вдруг проглатывал целиком налетевший порыв свежего воздуха, и мне на секунду казалось: вот оно! Я во Франции! Но через несколько минут отпускало. Случалось, я ехал в Ниццу тропою Наполеона на своем раздолбанном старом «Ниссане», используя допинг — включал ремикшированную французскую музыку шестидесятых — и, обрамленные ею, пальмы и дорога, дома и курортники превращались в кадры кино, и я из Франции номинальной переносился во Францию подлинную, спрятанную. Потом поездка заканчивалась, музыка стихала, и тайная Франция истаивала, рассеивалась.
На третий год она больше не появлялась в моей жизни вовсе. Я весь ушел в заботы и карьеру, и даже перестал уже вспоминать о том, в какой стране живу. Она почувствовала это и тоже от меня отвернулась. Иногда, чаще под шампанским, я пытался еще набрать полную грудь речного воздуха, натужно напоминая себе, что живу во Франции… Но не получалось. Я просто привык. Хуже — я затосковал.
И в конце третьего года уехал в смрадную и пьянящую Москву, уехал домой, где и стал впервые лет за десять счастлив, поклявшись себе больше никогда не эмигрировать.
О Франции я перестал думать и даже вспоминать. Думал, перерос юношескую влюбленность, так толком взаимностью и не встреченную. А Франция, после нашего расставания исчезнув из моей жизни, ничем о себе не напоминала.
Но бывают отношения, освободиться от которых нельзя.
И в этом году — мне уже тридцать — я полетел на фестиваль в Сан-Мало. Летел в составе писательской делегации, что изначально располагало к работе и всяческому официозу, в компании незнакомых мне и очень любопытных людей, что обещало от самой Франции страшно отвлекать. Повзрослевший, страшно деловой, подзадравший нос — на
