Как-то в задумчивости он спросил: «Интересно, откуда они там берутся?» И я сглупу сказал: «Вероятно, с олигархов, которые выпадают с прогулочных катеров».
Молодой француз приехал в Москву из Прованса и стал шеф-поваром знаменитого ресторана «Эрмитаж». Однажды ночью в ресторан завалилась компания богатейших московских купцов и потребовала еды. Все очаги уже были загашены, и Оливье на скорую руку собрал салат из того, что было: рябчики, оливки, каперсы, ананасы и прочее. Все это он залил соусом. На следующий день в ресторан заявилась та же компания, но в два раза больше и потребовала «то, что было вчера»! Позднее Люсьен совершенствовал рецепт и секрета никому не выдавал. Во всем мире блюдо известно под названием «Русский салат». Ну, тот который с рябчиками и каперсами, а не с докторской колбаской.
Лет десять назад случилось чудо: на Введенском кладбище, где хоронили иностранцев, была найдена заброшенная могила, на камне награвировано: «Люсьен Оливье скончался 14 ноября, жил 45 лет. От друзей и знакомых». И вдруг поняли: это же тот самый Оливье! Один из крупнейших производителей майонеза взял шефство над могилой, она теперь в идеальном состоянии и посещаема любителями одноименного салата. Вместе с памятником великому подвижнику доктору Гаазу это два важных места для посетителей Введенского (Немецкого) кладбища.
Нам не дано предугадать, как наше слово…
Из Дарамсалы решили возвращаться ночным автобусом, пешком спустились с Маклеод Ганч к автовокзалу. Теплый апрельский вечер, люди в майках и рубашках гуляют на площади, но в автобус стали заходить люди в зимних куртках, при том, что в Дели, куда мы отправлялись, было уже под +40. Сели, пол-автобуса – тибетские монахи, многие в вязаных шапках, что еще более озадачило. Все собравшиеся оживленно переговаривались и шутили. Автобус тихо и бесшумно соскользнул вниз, мотор был выключен через пару минут. Мы слышали, как свистел ветер и скрипели тормоза. Через пять минут стали открываться окна, одно за одним, и люди, нахлобучив шапки и капюшоны, свешивались в окна и отдавали земле роти, чапати, сабзи, алу гоби, цзампу, бирьяни – короче, все, что из земли пришло, в нее же теперь и уходило. Тут Еленочка подозрительно затихла, и через несколько минут мы тоже открыли окно. В темноте мелькали бледные лица монахов. Шофер и его помощник меж тем… играли! Они бросались друг в друга тряпкой, а автобус спускался по одностороннему серпантину на скорости шестьдесят километров в час, где разъехаться можно было только через специальные расширения, вырубленные в скалах. Через пару часов автобус остановился, и мы выползли под гималайские звезды. Пели цикады и ночные птицы, и тут Лена, глядя на меня круглыми бездонными глазами, в которых отражалась вечность, сказала: «Давай выйдем здесь и останемся! Я живой не доеду!» Вокруг нас были заснеженные горы, небольшая, закрытая на ночь чайная, нависающая над обрывом, и всё – ни домов, ни людей! Пришлось уговаривать горячо и настойчиво. Главным же возражением было: «Ты видел, как они играли тряпкой?!» Вспомнилась почему-то песня на стихи поэта Рубцова: «На дальней станции сойду, трава по пояс». Отукачивания спасло лежание на грязном полу автобуса, где через нас переступали в непрерывном броуновском движении: женщины, дети, монахи, гималайцы, сикхи, мусульмане, разносчики пирожков – вся великая Индия. Ранним утром мы въехали в Дели. Весь автобус был наполнен не людьми, а стонущими истощенными телами, прошедшими все виды самого сурового внутреннего очищения. Контрастом этой картине были два буддийских настоятеля, которые что-то тихо обсуждали на протяжении всех шестнадцати часов пути, непоколебимые в своем доброжелательном созерцании.
Рассказывала знакомая голландка, прожившая всю жизнь в ЮАР. У нее была огромная ферма, где выращивали диковинные цветы, фрукты и овощи. Работало там около сотни человек, которые жили неподалеку. С этого производства кормились не только они, но и их семьи. Когда была объявлена национализация, на ферму пришел самый главный в поселке дурак и скрутил блестящий механизм, обеспечивающий управление поливом сотен гектаров. Глядя на него, таким же образом повели себя и прочие односельчане. Через год эти люди на плодородной земле стали умирать от голода и требовать гуманитарной помощи.
