— А кровь? — он отшатнулся от меня. — Значит, кровь — ничто? — Гутман исподлобья посмотрел и криво усмехнулся. — Да, конечно! О чем разговор? Что значит для тебя твой род, тьфу! — он шаркнул ногой, словно растер плевок и презрительно сощурился. — Пусть эти евреи рожали, мучились, растили детей, оберегали их от смерти. Ты сама по себе! Тебя родила Советская власть!
— Слушайте, Борух! Чего вы хотите? — в раздражении бросила я.
Что нужно этому старику? Почему он не дает мне спокойно умереть? Зачем царапает мою душу пустыми никчемными словами?
— Чего хочу? — Гутман наклонился совсем близко и заглянул мне в глаза. Меня обдало затхлым стариковским запахом. — Хочу научить тебя думать о вечности. Когда думаешь о вечности, меньше льешь слез о себе, — он положил мне руку на голову, и я почувствовала, как дрожат его пальцы. — Тебе выпало страшное время. Но нужно жить. Дерево не должно умереть, даже если буря сломала ветки.
«Значит, мой Эля — всего лишь ветка?» — меня как огнем опалило ненавистью. Я резко отстранилась. Рука Гутмана бессильно повисла в воздухе.
Жалко улыбаясь, он поплелся в свой угол. Внезапно за окном раздались выстрелы, крики, топот ног.
— Вейзмир![8]— тонко вскрикнул Борух.
«Он просто боится смерти, этот жалкий старик», — меня передернуло от презрения и гадливости. Я с силой толкнула его под топчан, резко дохнула на коптилку. Нащупала в темноте обрезок трубы и, зажав его в руке, стала у двери.
Зоя Петровна замерла на миг, перевела дыхание и снова начала писать.
Мы, тоскующие по праведникам. Мы, толкующие об их деяниях. Отчего никогда не говорим: «Он здесь, рядом»? А всегда: «Далеко, в другой стороне». Быть может, по слепоте своей?
Я перестала выходить из дома. Лежала целыми днями на топчане, повернувшись лицом к стенке, то выныривая, то вновь проваливаясь в зыбкую дрему.
Однажды очнулась от слабого шороха за спиной. С трудом повернула голову. И чуть не вскрикнула от испуга. Рядом, разбросавшись во сне, лежал ребенок. Худая ручонка, сжатая в кулачок, вскинута вверх. Рыжеватые локоны разметались по тряпью. «Я еще не умерла, а топчан уже заняли», — безучастно подумала я и прикрыла глаза.
Словно издалека донесся хриплый голос Гутмана:
— Златка! Посмотри на свою дочь!
— Дочь? — вяло, точно во сне, удивилась я. И вдруг вскинулась, порывисто приподнялась на локте: — Пусть ее заберут отсюда. Здесь нет места. Тут все занято.
