– Те, кто чувствуют одинаково, должны быть вместе. Это высший закон мироздания! Нас очень мало, но мы существуем. Пусть все остальные упиваются этим миром, его убогими дарами, мы презираем и отвергаем его. – Лукомский повернулся к расставленным полотнам. – Разве вы не поняли, что с тех пор, как я увидел вас, я в каждой своей картине зову вас к себе? Будьте со мной, забудьте обо всех этих жалких созданиях, пусть они копошатся на своих убогих делянках. Юлия, вы так прекрасны.
Внезапно руки Лукомского властно вдавились в ее плечи, а его губы оказались совсем близко от ее рта. Никогда она еще не испытывала такой сладости от поцелуя, горячая волна родилась внизу живота и стремительно стала подниматься вверх по протокам тела. Она ощутила его ищущие ладони на своих бедрах, они явно собиралась проникнуть под юбку.
– Нет! – вдруг яростно закричала она и так сильно оттолкнула Лукомского, что он не устоял на ногах и повалился на одну из своих картин. На его лице сначала появилось изумление, потом – гнев. Он встал и бросился на нее. Между ними завязалась борьба. По напору, с которым он ее атаковал, Юлия понимала, что он собирается овладеть ею любой ценой. Но это и придавало силы ее сопротивлению, ей удалось вырваться из его объятий, и теперь они носились по мастерской. Она ловко маневрировала между полотнами и мебелью, и преследователь никак не мог ее поймать. Он был слишком крупным мужчиной, и ему недоставало проворности.
Так они бегали уже минуты три, и Юлия стала немного уставать. Кроме того, она помнила, что когда вошла в мастерскую, Лукомский запер дверь на ключ. А это значило, что убежать из помещения ей все равно не удастся, и рано или поздно она снова окажется зажатой в сильных лапах художника.
– Послушайте, давайте прекратим эту игру в догонялки и поговорим спокойно, – на бегу предложила она.
– Вы будете моей, – тоже на бегу крикнул он.
– Это глупо, так женщин не соблазняют. Еще пять минут назад вы мне нравились, и я хотела вас, теперь же я испытываю к вам совсем другие чувства. Вот и все, что вы добились такими действиями.
По-видимому, последние слова все же докатились до сознания Лукомского, совершив в нем небольшой переворот; он остановился и хмуро посмотрел на нее.
Юлия тоже замерла на максимально отдаленном от него расстоянии.
– Вы успокоились? Я могу чувствовать себя в безопасности?
Лукомский неохотно кивнул головой. Он подошел к шкафу, достал оттуда бутылку коньяка и стакан и выпил.
– Хотите? – предложил он.
– Я за рулем, – нашла она убедительный довод для отказа.
– Тем необходимее вам выпить, – усмехнулся он.
– Вы чуть не изнасиловали женщину, – сказала Юлия, по-прежнему держа безопасную дистанцию. – Вас бы потом замучила совесть.
– Совесть… Вот уж никогда не имел с ней никаких проблем. – Он усмехнулся. – Разве вы не понимаете, что я вас люблю? А вы любите меня.
– Я вас не люблю, хотя я действительно чувствую к вам нечто странное. Вы меня притягиваете и отталкиваете. Вы – опасный человек и прежде всего для самого себя. Мне иногда кажется, что вы себя ненавидите и переносите эту ненависть на других. Но я не понимаю, почему?
– Почему?! – лицо Лукомского от обуреваемых им чувств покрылось красными пятнами. – А как вы думаете?
– Я не знаю.
– Я ненавижу себя за то, что чувствую, что похож на них. Эти люди, да разве вы не видите, что в них нет ничего человеческого? Их лица на самом деле маски, их слова – школьные тексты, которые они когда-то заучили, их желания примитивны, как палки. Я ненавижу себя за то, что презираю их и в тоже время хочу добиться у них успеха. Мне нужны их аплодисменты, мне нужны их деньги. Мне приятно, когда я вижу на стенах их безвкусных кабинетов свои картины. Хотя я знаю, им глубоко плевать на них. И только с вами я могу быть другим, только вам я могу сказать это. Будьте моей, умоляю. Хотите, я встану на колени?
– Не надо! – поспешно воскликнула Юлия, но Лукомский уже опустился на колени и теперь снизу смотрел на нее.
– Встаньте, это все равно ничего не изменит.
Но Лукомский явно не хотел менять позу, он продолжал смотреть на нее, и Юлия чувствовала себя очень неловко – еще никогда мужчина не стоял перед ней на коленях. Ей хотелось как можно скорее уйти отсюда.
– Вы приписываете мне качества, которыми я не обладаю, – сказала она. – Я ничем не отличаюсь от других, я не менее чем они невежественна и своекорыстна.
– Нет, я знаю, это не так, – возразил Лукомский, не меняя коленопреклоненной позиции. – Это все наносное. Вы специально наговариваете на себя, чтобы было спокойнее жить. Это всего лишь защита.
– Не понимаю, откуда вы взяли, что я такая?
– Я рисовал ваш портрет. Я всегда чувствую человека, чей портрет я рисую. Я вас люблю. Я еще никого никогда не любил.
– Этого не может быть.
– То было совсем другое.
– Ну, хорошо, все равно вы должны понимать: я замужем, я не хочу изменять мужу, я люблю его.
– Его нельзя любить.
– Нельзя любить Максима?!
– Максима и всех остальных.
– Почему нельзя?
– Нельзя любить то, чего нет.
– Что значит нет?
