Интересно и отношение Набокова к «Новому Роману». В другом интервью в «Фигаро» 1973 года Набоков дарует Роб-Грийе почетное звание своего друга и говорит, что «Соглядатай» (точного перевода «Le voyeur » на русском языке не имеется), «Ревность» и «В Лабиринте» бесконечно лучше всех французских романов, которые он прочел за последние 30 лет, но прибавляет, что он совершенно равнодушен к теориям автора этих книг. Как известно, сам Роб-Грийе по поводу своей первой книги «Резинки», заявил, что его задача это описывать поведение человека, не затрагивая его психологии. Французский критик Бартес, приветствуя «новый роман», определил его как «литературу алиби... без глубины, и без объема... литературой видимости». Сам Роб-Грийе считает, что «человек видит мир, но мир не возвращает ему его взгляда». «Соглядатай» одна из лучших книг Роб-Грийе, должна была понравиться Набокову, не так, конечно, случайным совпадением названия, но деперсонализацией описываемого, — точностью описываемого, — при неясности фабулы. Как яйцо в яйце, действие там запрятано, загромождено абсурдно точными деталями. Книга Роб-Грийе «В Лабиринте» — обесчеловечение солдата разбитой армии, блуждающего в заснеженном городе и умирающего от случайной пули — отвечала все развивающейся с годами наклонности Набокова «абстрагировать» своих персонажей при продолжающейся с первых его книг манеры «очеловечивать» предметы: шкап — похожий на беременную женщину, чашка — танцует, стол — покорен, галстук (в письме) — кричит...
Интересно, хотя бы вскользь, отметить тут коренное различие Набокова — может быть из-за его русскости, от некоторых иностранных его современников, отметивших нашу эпоху. Все они родились в начале 20-го века.
В безблагодатном мире Сартра единственное достоинство человека это его свобода. Бог — это страх человека. Если Бог существует, то человека нет.
Камю, в котором было предчувствие чего-то, что может ему еще открыться, сравнивает человека с Сизифом, побуждаемым неизвестной силой вздымать свой камень на вершину, хотя и знающим, что вершина для него недосягаема. Для «Калигулы» мир такой, какой он есть, невыносим. Ему нужна луна, счастье, бессмертье, но он и в безумии своем знает, что даже самый жестокий тиран ограничен в своей власти — солнце по-прежнему будет вставать на востоке.
Анти-театр Самуила Беккета, ученика Джойса, выражается в дезинтеграции языка, у Набокова в смешении языков, но и в служении им. Ничего нельзя назвать, ничего нельзя высказать. В «Ожидая Годо» четыре человека ждут своей смерти, которая никак не приходит, обмениваясь шелухою слов. Это полный нигилизм. Нету жизни, нет и смерти.
Для Артура Адамова, ученика Антонина Арто, искусство это — «праздник разрушения».
Наконец в «иррационалистическом» театре Ионеско, даже действие, т. е. в сущности жизнь, не необходимо. В самой его замечательной пьесе «Король умирает» — нечто вроде средневековой Danse macabre — абсолютный пессимизм — завоевание мира небытием.
Во всем этом не найти ничего общего с тем, что мучило Набокова, или отвечало бы на его вопросы самому себе. Нет
И со мной моя тайна всечасно
...Путь последний тяжел. "Уже поздно.
Скоро свалят меня в придорожный буръян,
а все прочее ржа и рой звездный...
При ощущаемой нами в Набокове близорукости духовного зрения, редкие, но существенные намеки, разбросанные в его произведениях, о какой-то тайне, которой он обладает, особенно настораживают.
Сопоставляя его с Достоевским, я упомянула, что философская установка Набокова мне кажется метафизикой небытия.
Но что тогда его тайна?
Я познакомилась с Набоковым в 1932 году, когда он уже определял себя как «безбожника с вольной душой, (хотя, казалось бы, на что безбожнику душа?).
В виду того, что корни набоковского творчества следует искать в его детстве, небезынтересно знать, какую роль религия играла в его семье.