Я узнала эту историю, когда из безнадежной Ольга стала вполне удовлетворительной. Я позвонила ей, потому что по всем расчетам она должна была вернуться, а трубку взял Кулибин. Он тяжело дышал, рассказывая мне все, так как одновременно мыл и чистил квартиру.
– Надо Олю забирать, каждый день ребятам ее больница влетает в копеечку, у нас (у нас?! – я это отметила мгновенно) деньги есть, но они на Олю. А зять оказался добрый парень!
Кулибин ворчал, что квартира запущена, краны текут, шпингалеты поотлетали…
– Все белье перекипятил, – сказал он. – Все-таки она придет после такой сложной хирургии.
Наверняка я поняла одно: Кулибин вернулся. Через три дня я позвонила снова. И снова мне ответил он.
– Сейчас я поднесу ей телефон, – сказал он мне.
– Привет с того света! – сказала мне Ольга, и хоть она хорохорилась, в ее голосе, внутреннем, подспудном, было столько боли, что я сразу подумала, что все много хуже. Что этот фокус с выписыванием из больницы тяжелобольных всем известен, что больница блюдет процент смертности, на голубом глазу выпихивая завтрашних покойников. – Приходи поокаем, – пригласила она.
Я позвонила Маньке.
– Да нет! – сказала она. – У нее все нормально! Спасибо папе, что он успел ее найти.
– Он там теперь живет? – спросила я.
– Такие вот крышки-кастрюли, – засмеялась Манька. – Конечно, я ни за что не поручусь на будущее, но пока отец лучше мамы родной. А меня – уж точно. Я бы так не сумела. С моей матушкой какое же надо иметь терпение!К вопросу о цветах или о том, как нам не впрок изобилие. Раньше мы все подчинялись сезону. И осенние хризантемы летом не могли возникнуть как на базаре, так и в нашей голове. Сейчас другое. В хозотсеках вагонов и самолетов нежно, лилейно, как невесты в гробу, лежат цветы из какого-нибудь Богом забытого Парагвая. Откуда знаю? Оттуда! В подъезде сдавали квартиру сиреневатому парагвайцу с ласковой улыбкой и коварными глазами. Он дарил детям и девушкам цветочную некондицию (лом, бой, слом или как это называется у цветов?), но потом дармовщинку перехватили бойкие старухи для кладбищенских букетов.
Мне нравится обилие цветов в городе. Мне только жаль, что я перестала понимать эту трогательную родственную зависимость возникновения бутона от нещедрости моего солнца и плохой погоды моей земли. Я забываю или не успеваю порадоваться моменту возникновения сирени (надо будет поменять цвет парагвайцу, сказать, что он фиолетовый, хотя, в сущности, это все равно). Изобилие перепутало времена года. Цветы летают, летают себе не в мой сезон разнообразнейшие красавцы, и я радуюсь и печалюсь одновременно, вместо того чтобы, согласно переменам жизни, покупать в любое время длинношеие розы и для них же разверзтые вазы.
Короче, я не знала, какие цветы любит Ольга. Боялась попасть впросак, принеся ей многозначительные ирисы или политически опороченные гвоздики.
Ромашки. Белые, но смелые. Не полевые, а из Голландии. Таким был мой выход из положения.
А могла бы сообразить, что на голове у нее белый бинт, что Кулибин отстирал белье до невозможной белизны, и лицо самой Ольги было бело-голубым.
Огромная белость, огромная белость, огромная белость одна на двоих. В общем, две дуры заревели.
И было о чем…