О смерти Одиссея мы ничего не знаем, а значит, вполне возможно, что он жив до сих пор. А вот писатель умер, так и не вернувшись в Итаку.
А вот почему он умер, причем аккурат через двадцать лет, под суд земной не попав, а поспешая на суд Божий (а уж Там разберутся!)…
Как большой писатель, он должен был тонко чувствовать эту связь с сюжетом, этот виток спирали, эту нить Ариадны, но он не выполнил своего предназначения, не осилил земных страстей и тем испортил классический сюжет – и Он (главный Мастер сюжетов) не простил, видимо, и призвал к ответу.
И выходит, что самый главный рассказ герой не написал. Жизнь за него написала. Отдыхай, писатель, парадоксов друг.
Большая литература отличается от большой жизни, как аромат названия фильма Бергмана «Дождь над нашей любовью» от аромата борща в алюминиевой кастрюле. Как художественная шизофрения от бытовой. В книгах все законченно, цельно, стройно, сюжетные ходы не провисают под тяжестью мыслей автора, а в жизни – сплошные разломы, бесформенные груды и порванные провода – «стой, убьет!».
Другая же жена его, народная артистка, всю жизнь снимавшаяся для прессы в окружении своих детей, двух бравых сыновей, тоже ошарашила поклонников своего таланта.
Выяснилось, что у нее был еще один сын, очень похожий на нее, как клонированный, но – ненужный, лишний, от первого брака, оставленный ею в годовалом возрасте, выросший без материнского глаза и любви и видевший свою маму только в телевизоре («а это твоя мама, детка!»), а впоследствии запивший от такой жизни и даже посидевший немного в тюрьме – в общем, плохой мальчик, неудачный, след которого затерялся…
Спрашивается: а зачем ей этот плохой мальчик, если есть два хороших? Будет ли это эффектно смотреться на снимке? Нет. Он только кадр испортит своим испитым лицом и всей этой ужасной правдой.
Да, такая вот ужасная правда.
А другой правды у вас нет?
Нет.
Хотя…
Разве что эта женщина, жена его первая… Но мы ничего не знаем о ней: человек непубличный, замкнутый, о себе широко не возвестивший – как лепить образ? из чего? Разве что методом отрицания. А именно: не поехала, не устроила, не подала, не предала, не вышла, не родила… Все. А что осталось-то?
Хрупкий стан, молчание, улыбка… Да царская коса короной вокруг головы. И ожидание длиною в двадцать лет. Мало?!
…Она прожила свою жизнь одна – всегда на виду, на слуху, на публике, любимой героиней людских пересудов, мучительных сочувствий и любопытств, с чудесными книгами писателя (в которых, быть может, и искала тайный знак, намек, послание ей!), с его пожизненным предательством и своей болью, которая оказалась вернее верного друга.
Вот такой сюжет. Нет?.. Не сюжет? А что это?
Да пес его знает… Ни конца, ни морали, ни торжества справедливости.
Это правда: вместо конца – какая-то брешь, дыра, куда все проваливается – и мысли автора, и мораль, и то самое торжество справедливости, которой на свете нет (это ж ясно), но тяга-то к ней есть – такая вот древняя слабость людского рода из серии вредных привычек. И без этого и рассказ не рассказ, и сюжет не сюжет: законы литературы строги.
…А народ Итаки простил писателя: выпил, крякнул, помянув усопшего, – и принес вдове соболезнования: все не так уж плохо, окосев, рассуждал народ, ну по-всякому лучше будет, чем у супруги Маноле, которую муж в стене замуровал – чтобы храм крепче стоял. Живьем замуровал, прости господи! – и то ничего. Люди даже песни сложили. А тут!.. подумаешь.
(Да и предательства по отношению к женщинам, говоря между нами, настоящими мужиками, и предательствами-то не считаются, верно?)
…А народная артистка, сладкоголосая, еще не раз побывала замужем, то есть еще много странствующих и путешествующих, прельстясь зазывной песней сирены, свернули, быть может, с истинного пути, но…
Но не она украсила сюжет Мастера – а та, которая с короной.
А при чем тут тридцать четвертый сюжет?
А при том, что его нет. Открытия не будет.
Потому что тридцать четвертый сюжет – это сама жизнь. Это правда, которая никому не нужна – ни людям (она неприятна), ни искусству (она не художественна).
Нет, возможно, она прекрасна (погрезим!) и даже имеет смысл (допустим!) – но откуда ж нам все это знать? Ведь видна она только Сверху…
А Сверху видать ее только Мастер.
Это Его сюжет.
Это было, конечно, ошибкой – тащить ее за собой в свою новую жизнь. В доме старинных и строгих вещей она везде была не к месту, некстати, глядела хмуро, исподлобья, дичась и выказывая дурные манеры.
Ее ставили вдоль, поперек, прилаживая то к столу, то к стене, но все было тщетно: она везде оставалась чужой в этом доме – доме изысканных и утонченных вещей, удивленно и свысока поглядывающих на этот китч – странную прихоть их новой хозяйки.
