— Тэн, — почесал он щёку и с некоторым смущением признался: — Но ведь, если бы я вернул тебя домой насильно, ты бы меня вконец возненавидел, ведь так?
Из Райтэна словно вышибло ударом в грудь весь воздух. Руки, которыми он опирался на стол, задрожали под весом потерявшего опору тела.
— Что? — только и смог сипло вытолкнуть из себя наружу он.
— Ну, — нарочито беспечным жестом взмахнул рукой Тогнар, — я боялся потерять тебя окончательно.
Бессмысленно моргая, Райтэн смотрел на него в упор и ничего не понимал.
В его видении ситуации такая трактовка отсутствовала как класс.
— Бред, — почти без звука, одними губами, выдохнул он.
То, что говорил сейчас отец, не могло быть правдой.
Райтэн лихорадочно искал внутри себя аргументы, которые обличили бы эту ложь — и, конечно же, нашёл.
Оттолкнувшись ладонями от стола, он даже чуть подскочил и обличающим тоном возразил:
— Ты мог просто со мной поговорить!
Отец растеряно и беспомощно улыбнулся — какой-то непривычно жалкой, дрожащей улыбкой.
— Но я ведь пытался, Тэн, — мягко напомнил он.
Райтэн мучительно вздрогнул всем телом: вспомнил три непрочитанных и сожжённых письма. Тогда он был уверен, что найдёт там лишь грозные обличения и требования незамедлительно вернуться домой.
И позже, много позже, когда он уже купил в Аньтье лесопилку… Ему случалось пересечься с отцом, случайно, то оказавшись одновременно у кого-то в гостях, то на каком-нибудь мероприятии, а раз или два даже по административным делам.
Райтэн тогда был так занят тем, чтобы изображать собой каменную статую, у которой нет и не может быть никаких чувств, что…
Ошеломление его было в высшей степени велико, но постепенно оно отходило на задний план, вытесняемое глубоким, всепожирающим чувством вины. Вина эта так ощутимо отразилась в его фигуре и взгляде, что Тогнар поспешил вмешаться, пока дело не зашло в совсем уж мучительные дебри.
— Впрочем, — он встал, обогнул стол и, остановившись против сына, продолжил: — Ты снова берёшь на себя не свою ответственность, Тэн. Разве ты виноват в том, что за все эти годы я не пришёл к тебе, просто, сам, и не сказал ничего вроде… — он пошлёпал губами и предположил: — Тэн, твоя холодность причиняет мне боль, не мог бы ты быть ко мне добрее?
Райтэн растерянно заморгал.
— Что? — вновь глупо переспросил он.
— Ну! — Тогнар с деланной непринуждённостью присел на край стола. — Я ведь мог так поступить, верно?
«Нет, конечно!» — в тот же момент мелькнуло в голове Райтэна, потому что ему совершенно не представлялась подобная картина.
— Да, — ответил он из чувства справедливости.
— Вот! — наставительно поднял палец Тогнар. — Но не поступил, так? — Райтэн заморожено кивнул. — Потому что, — продолжил отец, — был то ли слишком глуп, то ли слишком горд. Что, впрочем, — неестественно беспечно махнул он рукой, — в этом контексте одно и то же. Итак, Тэн! — вернулся он к предмету беседы. — Почему ты берёшь на себя ответственность за мой выбор?
Явно растерянный Райтэн пошевелил губами, похмурился, потом начал было:
— Но я ведь…
Резкий жест отца прервал его.
— Если бы я пришёл. — Перебил он. — Неважно, пять лет назад, десять, пятнадцать. Пришёл сам и попросил тебя не причинять мне боль своей холодностью. Ты отказал бы?
Райтэн часто, беспомощно заморгал.
— Нет… — неразборчиво пробормотал он. — Конечно, нет.
— Что возвращает нас к тому, что это был мой выбор, — грустно заключил отец.
Лицо Райтэна скорчилось самым причудливым образом: он пытался не шмыгнуть носом.
— Впрочем, — вернулся к оптимистичному тону Тогнар, — ты ведь тоже мог в любой момент просто прийти сам. Так что давай-ка договоримся по-родственному, и будем впредь считать, что ответственность лежит на нас обоих в одинаковом объёме, да? — он протянул сыну руку, предлагая закрепить договор.
Райтэн дёргано кивнул и руку пожал.
Отстранёно заметил, какая она — рука отца — стала дряблая.
У старшего Тогнара была живая подвижная мимика, что отчасти скрадывало возраст — многочисленные морщины постоянно становились частью выражения лица и казались ситуативными мимическими морщинами, а не постоянными, возрастными. Но рука — рука его так соврать не могла. Это была рука человека, который приближается к шестидесяти годам.
Стыд куда-то ушёл из сердца Райтэна: вместо него там захозяйничала боль. Боль от понимания, что он потерял пятнадцать невосполнимых лет с отцом — а если бы не Дерек, потерял бы отца и вовсе.
Это было уже чересчур; он заплакал.
Отец ничего не сказал; просто обнял его — как, наверно, в последний раз обнимал в глубоком детстве. Ему тоже было больно — за собственную глупость и за то, что не инициировал этот разговор раньше.
Эристика — искусство спора нечестными средствами. Если в основе софистики обязательно лежит подмена, то эристика — это убеждение других в своей правоте вне зависимости от того, есть ли ошибка или подмена в основе. Тогнар имеет в виду, что использует нечестные способы, чтобы доказать истинное утверждение.
