Множество евреев уверены, что врата рая уже открыты, что небесные слуги ждут с нетерпением той минуты, когда явится душа реб Менделе, а он, Мордхе, видит перед собой усталого маленького человека, который не хочет умирать, но у которого больше нет сил бороться. Он готов отдать себя в руки ангела смерти, но желает знать лишь одно, одну мелочь…
Будут ли там сечь?
Кто прав?
Кто?
У дверей стоял исхудалый еврей с воспаленными глазами, с тонким покрасневшим носом: в одной руке держал «записочку», а второй дергал волоски, росшие на подбородке. И весь дрожал.
— Тебе что-нибудь нужно? — спросил ребе.
Еврей подал «записочку», отошел назад и остановился у дверей. Ребе не открыл «записочку», просто положил ее на стол и снова спросил:
— Чего ты хочешь?
— Ребе, — склонил голову еврей, хотел подойти ближе, но остался стоять у дверей, — ребе… не могу больше…
— Чего не можешь?
— Я резник, деревенский резник, ребе… Я режу скот в деревнях, и, когда случается, что корова становится трефной[49], они бросаются меня бить… Вчера я зарезал вола у Мойше Свайтискера, арендатора, живущего недалеко от Коцка, и сказал, что он трефной; арендатор так меня избил, что я еле на ногах держусь…
Резник умолк, приоткрыв рот, закатил к потолку воспаленные глаза, сгорбился, и Мордхе подумал, что такой вид был у него, вероятно, когда его избивал арендатор.
— Чего же ты хочешь от меня? — спросил ребе.
— Мой тесть, — начал еврей, заикаясь, — резник в Лукове, уже старик, в очках, совершенно ничего не видит, не имеет права быть резником, но обременен семьей…
— Так чего же ты все-таки хочешь? — не дал ему докончить ребе. — Тебе желательно, вероятно, чтобы я запретил ему быть резником и посадил туда тебя? Твой тесть, ты говоришь, слепой, но обременен кучей детей… Правильно?
Ребе покачал головой, посмотрел в окно, увидел, как служанка вышла из дома Довидла и вылила помои в снег. Налетели вороны, начали копаться в снегу, разрывали его острыми клювами, клевали потроха курицы, которые были туда выброшены. Они хлопали крыльями, били клювами и наполняли воздух дикими, злобными криками.
— Поди сюда! — подозвал ребе резника. — Видишь этих черных ворон, видишь, как они дерутся за кишки, стараются попасть друг другу клювом в глаз? Видишь?
— Вижу.
— Знаешь, кто это?
Со страху резник начал пятиться назад и молчал.
— Это проклятые души резников, слышишь? Проклятые души!
Резник вышел ни жив ни мертв.
Ребе остался сидеть с опущенной головой, говоря сам себе:
— Он слеп? Нужно запретить ему быть резником? Не я, не я…
У дверей стояли женщина с мальчиком.
— Чего вы хотите?
— Святой ребе, — расплакалась беспомощно мать и выдвинула вперед бледного, худого ребенка, одетого в белый полотняный костюм, — из восьми он у меня один остался, одно-единственное дитя, и вот теперь он начинает худеть, как и те, покойные. Пришла я, грешная женщина, которая недостойна даже порог святого ребе переступить, чтоб ты его благословил…
— Чего они хотят от меня? — повернул ребе голову к окну. — Они скоро меня Богом сделают! Я не благословляю! Не знаю даже, как благословлять! Слышали? И нельзя им это из головы выбить! Ослы!
— Святой ребе, — снова зарыдала еврейка, — святой ребе, не гоните меня! Прикажите, я раздам все мое состояние, лишь бы…
Из другой комнаты вышел реб Иче, начал успокаивать женщину, благословляя больного мальчика, осторожно вывел обоих на крыльцо, тихо утешая:
— Молите Бога, Он вам поможет! Хотите давать милостыню? Хорошо, хорошо! Благодеянием спасетесь!
Ребе, рассерженный, долго заставил стоять у входа пожилого еврея-рабочего в сапогах из цельной кожи; наконец он посмотрел на него с полным безразличием, точно того и не было в комнате, еще помолчал, потом сердито проговорил:
— Что, опять?
Еврей подошел ближе, уставился на него голубыми детскими глазами и заговорил негромко, осторожно, будто произнесение каждого слова было трудным делом, к которому он не привык и, по-видимому, долго готовился:
— Уже две недели, как я в дороге, святой ребе!
— Откуда ты пришел? — смягчился ребе.
— Из Чеханова, святой ребе!
— Есть же и там ребе! Реб Авремл уже не годится?
— Реб Авремл, чтоб он был здоров, запретил…
— Так ты хочешь, чтоб я разрешил?
Еврей не ответил и виновато опустил глаза.
— Ну, послушаем!
— Уж тридцать лет, как я снабжаю весь Чеханов водой!
— Ты водонос?
— Да, святой ребе! Теперь мне представляется случай жениться…
— Ты вдовец?
— Я еще холост, святой ребе! Но город не дает мне жениться и говорит: да не встанет незаконнорожденный среди благословенного Богом народа.
— Ты знал своих родителей?
— Нет, святой ребе!
— И тебе представляется случай жениться?
— Да, святой ребе… Вдова с двумя сотнями злотых…
— А ты что скажешь? — повернулся ребе к реб Иче, который до тех пор стоял молча и слушал. — Должен этот еврей жениться?
— Было бы хорошо, — негромко отозвался реб Иче, — чтобы он переехал в другой город, где его не знают. Чтобы не бросался людям в глаза.
— Поезжай домой и женись! — громко провозгласил ребе, обращаясь к водоносу. — Скажи реб Авремлу Чехановскому, что я, Менделе из Коцка, разрешаю.
