В последний раз полностью

До ее прихода Моргана уже налила им двоим по бокалу вина, они уже чокнулись – Моргана, поднимая бокал, выразительно заглядывала ему в глаза – и приступили к первому блюду, великолепному карпаччо из красного тунца. Мертон с трудом удерживался, чтобы не поглотить его в один присест, поскольку целый день ничего не ел. Но, несмотря ни на что, когда Мави вышла на сцену, Моргана не выказала ни малейшей досады. Встала из-за стола, принесла бокал, налила вина больше, чем было нужно, чтобы они еще раз выпили все вместе. Что это, жест доброй воли, или девчонке разрешают пить наравне со взрослыми? Мертон снова задался вопросом, сколько же Мави лет. Наверное, больше, чем он предполагал. Или правила в этом доме не слишком строгие. Они чокнулись, и вначале все было хорошо. Моргана спросила, где Мертон родился, и он стал рассказывать в очередной раз, как отца посадили в тюрьму, как они с матерью уехали на юг и поменяли фамилию. Выложил всю свою грустную южноамериканскую историю, которая по эту сторону Атлантики неизменно вызывала жалость, ему ненавистную. Но в данном случае Мертон кое-что выгадал, поскольку в глазах растроганной Морганы сочувствие могло послужить – под действием выпитого вина – хорошим предлогом для двусмысленной близости иного порядка, и этот импульс она передала, невольно протянув руку через стол и на мгновение коснувшись его ладони. Мави, заметил он, тоже уловила двусмысленность этой мимолетной ласки, и, когда она отвела взгляд и сделала очередной глоток, Мертон увидел, как губы ее скривились в усмешке. Тогда он попытался втянуть Мави в беседу и стал рассказывать о своей второй, неожиданно сложившейся жизни юного теннисиста, о первых поездках с турнира на турнир. Вначале она слушала лишь из вежливости, с видом подросткового превосходства, словно речь шла об отдаленных, незапамятных временах (в чем-то она была права, ведь Мертон признался, что первые его ракетки были деревянными), но в какой-то момент он упомянул мимоходом, что в тот год, когда он участвовал в европейском турнире среди юниоров, его наняли спарринг-партнером для испанского игрока, который готовился к соревнованию на Кубок Дэвиса. Едва Мертон произнес это имя, как Мави преобразилась. Этот игрок, по стечению обстоятельств, какое нередко возникает в тесном мирке тенниса, оставив большой спорт, открыл школу, приносившую немалый доход, и стал первым тренером Мави. Словно не веря своим ушам, она повторила имя, изумленно и с восхищением, и бросила на Мертона быстрый, внимательный взгляд, будто гость открылся ей с другой, неожиданной стороны.

– Но тогда это неправда, что ты играешь «немного», как говорила мать. Что ты станешь делать с ней на корте, если она не умеет отбивать?

Мави обмолвилась без задней мысли, не желая уязвить, но именно поэтому, подумал Мертон, слова прозвучали жестоко. Он чуть повернул голову, проследить за реакцией Морганы. Та незаметным жестом дала понять, что не надо беспокоиться, и произнесла нарочито веселым тоном:

– Я посижу около бассейна, посмотрю, как вы играете. Ты знаешь, Мави, как давно я не видела тебя счастливой на корте. Мне этого не хватает.

– Никогда я не была счастливой на корте. Или в иных местах, – заявила дочь с затаенной обидой.