В последний раз полностью

Наедине с собой, в темной комнате, профессор вынужден был признаться, что эта ее последняя фраза причинила больше боли, чем он мог вообразить, и все еще вонзалась с жестокостью скальпеля, распластывая тело слой за слоем. Вы уже и как мужчина ни на что не годитесь. Неужели это – начало конца, предвестие итога? Профессор ощутил в ночи почти детский страх, он обрушился внезапно, захлестнул изнутри, оледенив грудь и стиснув горло, словно сама смерть предстала перед ним с песочными часами в руках. Попытался призвать на помощь, как талисман, как противоядие, тот первый момент, все еще полный света, когда Хельга расстегнула халат и, высокомерная, склонилась над ним, и решил попробовать собственной рукой, не получится ли вернуть к жизни, к ее теплу, пусть не к чему-то большему, эту новую инертную зону. Но его рука, единственная рука, в которой еще оставалась какая-то крепость, тоже не слушалась, безвозвратно утратив, как это уже случилось с другой, часть хватательного рефлекса, и не было силы даже на то, чтобы удержать его и стиснуть. Мертвый, сказала она. Мертвый. Мертвый. Потом коварно закралась и непринужденно проложила себе путь мысль о самоубийстве. Явилась ему в соблазнительной жесткости и наготе, во всеоружии качеств, какие профессор предпочитал всегда – логики и трезвости мысли. Сколько еще времени станет он длить эту смерть при жизни? Пока не превратится в веко, которое опускается или поднимается, чтобы сказать «да» или «нет»? Пока не потеряет силы, нужные для того, чтобы самому лишить себя жизни? Теперь он даже не сможет сжать рукоятку старого пистолета, хранившегося в доме. Вначале, когда подтвердили диагноз, профессор припрятал его, имея в виду этот самый момент, но тогда то был почти романтический жест или чрезмерная предосторожность, а потом на три долгих года все это выпало у него из памяти. Пистолет до сих пор лежит на том же самом месте, но он уже не сможет пойти за ним, тем более самостоятельно спустить курок. Интересно, помогла бы ему Хельга? На жену, он знал, рассчитывать не приходится. В студенческие годы профессору казалось гиперболой, по сути фривольной, то, что Камю в «Мифе о Сизифе» рассматривал вопрос самоубийства как первую дилемму философии, но каждой книге свое время, подумал он и решил перечитать эту на следующий день. В конце концов, в философии первые дилеммы становятся последними.

Моргана просигналила Мертону, приглашая на выход, и ему пришлось прервать чтение. Но теперь, в машине, что-то в последних прочитанных строках смутило его, и когда Моргана остановилась перед светофором, Мертон решился заговорить:

– Можно задать тебе один личный вопрос?

– Конечно, – протянула она с насмешкой: то ли, бросая вызов, хотела выяснить, до какого предела он дойдет, то ли давно ожидала, когда же первый такой вопрос прозвучит.

– Как далеко зашла его болезнь? Я заметил, когда мы общались, что он не вполне владеет телом, ему вроде трудно двигать руками, и мне стало любопытно, как обстоят дела ниже пояса, ведь, может, когда он захотел отдалиться от тебя, у него уже…

Мертон сделал красноречивый жест, не окончив фразы, а Моргана растянула губы в усмешке.

– Да уж, вопрос личный. Вообще, я точно не знаю, потому что он очень давно… не пытался. Задолго до того, как решил поменять комнату. И выяснять как-то не хочется, подобной информацией я предпочитаю не обладать. А почему ты спрашиваешь? Неужели роман поднимает настолько интимные вопросы? Надеюсь, я там не выведена в качестве персонажа?

Моргана бросила на него внимательный взгляд, будто ища подтверждения, потом снова стала смотреть на дорогу, но Мертон предпочел сменить тему, задав новый вопрос:

– Мысли о самоубийстве, посещавшие его, могли быть связаны с этим? Когда они появились – до или после того, как вы наняли эту сиделку, Донку?

– Они появились… после. На что ты намекаешь? Думаешь, она внушила ему такие мысли? В этом мало смысла, ведь место у нас для нее – золотое дно.

Мертон подумал, что бесполезно и довольно гнусно пересказывать ей все остальное. К счастью для себя, в свое время Моргана приняла мудрое решение перестать читать романы мужа. И все-таки чувствовал, что обязан задать ей еще один вопрос:

– Главный герой – профессор философии, у него прогрессирующий паралич, почти то же самое, что с ним самим. И в главе, которую я как раз дочитывал, встретилась одна деталь, она меня обеспокоила. У него самого есть оружие, пистолет, издавна хранившийся в доме?

– Оружие было, да, но только револьвер, из этих, с барабаном и шестью патронами. По-моему, он остался от отца. Когда я поняла, что его преследует мысль о самоубийстве, стала искать револьвер по всему дому, но безуспешно. Потом, к счастью, у него это прошло, когда что-то стало получаться с последним романом.