В последний раз полностью

Ему оставалось преодолеть последнее препятствие, главное возражение, которое Кроче выдвигал против системы Гегеля. Зарождение из противоположностей, писал он, не учитывало простого различения, «третьего», и оно оставалось вне каждой противостоящей пары – до определенной степени могло тоже послужить основанием для выведения новой формулы. Время, о котором профессор молил, было ему предоставлено, но на условиях, резко изменившихся, какие навязала болезнь, нанеся очередной удар. В один злосчастный день, отмеченный крестом, он проснулся без голоса. Ни профессор, ни Лила не предвидели, что подобное может случиться, по крайней мере, так скоро, но из его горла теперь исходили только хрипы и гортанные стоны. Целый день профессор пребывал в оцепенении, на грани бессилия, пробуя извлечь хотя бы какой-то членораздельный звук из своего поврежденного горла. Видя его в таком упадке, бодрая духом Лила объявила, что он все еще способен слышать и видеть. А также кивать или поворачивать голову слева направо, что обозначало бы «да» и «нет». Она изготовила нечто вроде перекидного блокнота из больших картонных карточек. На карточки выписала убористым почерком в алфавитном порядке все существительные и глаголы, которые профессор до сих пор использовал в своих заметках. Другой лист, поменьше, выписав туда предлоги, союзы, местоимения и артикли, Лила положила на пюпитр. А на кровать, если вдруг ему понадобится другое слово, – огромный словарь, который отыскала в библиотеке. Они вновь принялись за работу. Продвигались теперь мучительно медленно. Каждая фраза требовала невероятного, доводящего до отчаяния количества ходов, и приходилось прибавлять и прибавлять часы работы. И все-таки они шли вперед. А главное, пока профессор кивал или вертел головой, обозначая базовое различение, утверждение и отрицание, составляя головоломки из элементарных «да – нет», чтобы выстроить каждую фразу, на третий день его озарило: он нашел последний недостающий элемент. Озарение пришло посреди тряски головой по принципу Морзе, когда Лила перечитывала для последней проверки первую часть особенно длинной фразы. Идея, можно сказать, всплыла из практики бинарных оппозиций, словно из водоносного слоя, который всегда находился близко, но, разумеется, как всякая новая идея, была частично облачена в одежды прошлого. Она являлась вариацией диаграмм из «Великого Искусства» Раймунда Луллия, впоследствии усовершенствованных Лейбницем в его комбинаторике концептов и атомизме монад, и в какой-то мере зарождения из простых высказываний семантики в пропозициональной логике. Все различения, догадался профессор, могли зародиться из дихотомии противоположностей, и, в свою очередь, каждое различение в пределе уступало место новой паре дихотомий. Таким образом, противоположности выступали в роли атомов, только что не были «заданы» или установлены, а зарождались в самом процессе постижения, из различений, из того «третьего», которое не могло покрыть собой продвижение на каждой стадии.

Профессор принялся созерцать это внезапное видение с изумлением и страхом, словно то был карточный домик, готовый рассыпаться, едва разум сделает шаг назад, чтобы оглядеть его целиком в его шатком равновесии. Однако домик устоял, и, заново запустив прогрессию, от первой пары, Бытие и Ничто, того самого fiat[11] Гегеля, он мог наблюдать, как возникали и проходили перед ним в чудесном новом порядке все категории. Он, не моргая, устремил взор в себя, туда, где беззвучно двигалась череда образов, немой фильм для единственного зрителя. Лила, следившая за еле заметным движением зрачков, увидела, как две слезы скатились по щекам из по-прежнему открытых глаз. Она нагнулась, чтобы вытереть их, и замерла, не смея дотронуться. Зрачки застыли, устремленные ввысь. Профессор скончался.