— Это неблагородно, Лерой. Сам понимаешь. Отцепи меня.
— А я вообще не очень благородный человек.
— Я тебя сюда привез, я рисковал карьерой и репутацией…
— А мне [непеч. ] на твою карьеру и репутацию. Ты ждал, что я отравлюсь, и ты позволил бы мне это сделать. И ты был готов меня пристрелить, если я откажусь.
— Нет. Я бы не стал стрелять…
— Расскажи это своему начальству.
— Ты неблагодарная свинья.
— Вот это правильно. И заткнись, пожалуйста.
Лерой поморщился. Потом застонал. И, наконец, зарычал. Подхватив чемодан, он снова зарычал.
— Знаешь что, Марти? Грррр… Я бы мог тебе прямо сейчас свернуть шею. Почему нет? А? — он бросил чемодан и приблизился к Марти. — Я во всех списках значился. А Ладлоу — ни в одном. Я нашел его. Благодарность? Он меня выключил, а потом сломал мне ребра и переаранжировал некоторые черты лица. И где же ваша благодарность?
— Отпусти меня, — сказал Марти. — Сними наручники.
— Нет. Я хочу, чтобы тебя нашли именно здесь. Ради этого я сам им позвоню через час или два. И скажу, где искать.
— Ты этого не сделаешь.
— Уж поверь. Сделаю.
— Зачем?
— Ты мне давеча говорил, что все это время терпеть меня не мог. Марти, старик, я тоже тебя терпеть не могу. Ну, пока.
Он повернулся, а затем с разворота ударил Марти в скулу.
— Черт! — сказал Марти, захлопывая левый глаз.
— Купишь себе солнечные очки, — сказал Лерой.
Он взял чемодан и вышел. Захлопнулась дверь.
— Слышу, как колеса в вашей голове поворачиваются, — сказал Президент. — Вы мне не отвечаете, командир.
— А что бы вы хотели услышать, сэр? Скоро приземлимся в Лос Анжелесе. Погода хорошая. Пляжи загрязнены. Мозги местного населения плавятся на солнышке…
— Я имею в виду заваруху с Ладлоу, — сказал Президент. — Человек, который его поймал. Какая-то темная история, имеет хождение в… В общем, просветите.
— Вы действительно хотите знать, господин Президент?
— Да. Расскажите. Он?…
— Наш ли он? Нет, сэр. — Командир допил виски и посмотрел на облака внизу. Странные формы. В какой-то момент ему показалось, что он видит человеческое лицо — какой-то портрет Рембрандта, что ли.
— Целых два дня мы думали, что он наш.
— И что вы сделали?
— Мы запаниковали.
— Да, — сказал Президент. — Поэтому все это и просочилось, наверняка. Языки из-за паники развязались.
— Нет, господин Президент. И вообще — утечки нет. Вся эта история слишком… неправдоподобна. Я вам скажу кое-что. Не возражаете, если я прибегну к аллегориям?
— Зачем? — спросил Президент.
— Потому что аллегории вам нравятся.
— Верно. Хорошо, говорите.
— Однажды жила на свете прекрасная и жестокая женщина.
— Я ее знаю? — спросил Президент.
— Нет. К тому же, вы женаты.
— Верно, — сказал Президент. — Продолжайте.
— Она жил в красивом старом городе, все еще очень живом, полном обещаний даже после тысячи лет восстаний, угнетения, искусства, и среднеклассового туризма. Была она обычная девушка из влиятельной семьи. Неожиданно ее отец стал премьер-министром… Есть специальный ритуал…
— Да, — сказал Президент. — Я помню. Двигают рычажки, и машина пробивает дырки в прямоугольных картонках.
— Именно так, сэр.
Командир продолжил. Президент вдруг так заинтересовался, что перестал перебивать.
Жил-был также американец, сын разорившегося французского магната и американской оперной певицы родом с Юга.
— А, — сказал Президент.
— Дочери славной Конфедерации, — подтвердил командир.
Детство человека проходило то тут, то там, его возили из Америки во Францию и обратно. Двойное гражданство. Образование он получал в Штатах, но тренировали его французы.
— Как так? — спросил Президент. — Откуда это известно?
— Разница очень заметна. Мы до сих пор верим в так называемую презумпцию невиновности. Даже когда нас очень рассердили, и рассердившего следует убрать, мы продолжаем верить в эту самую презумпцию. Наш символ — оперативник, зачитывающий врагу его права и делающий паузу только для того, чтобы вогнать всю обойму гаду в голову, а затем продолжающий цитирование Миранды. Французы отличаются от нас тем, что в глазах их оперативников вы виновны уже потому, что вас увидели и вы дышите. Они не делают из этого тайны. Странно, но они при этом очень вежливы. Я сам видел, собственными глазами… французского агента… он ломал подозреваемого… превратил его в всхлипывающее алое месиво… Зазвонил телефон, агент взял трубку, и ему сообщили, что он ошибся. И тогда он обратился к подозреваемому и сказал — «Простите, мсье» и попросил
— Хорошо. Продолжайте.
