B. C. Дай Бог, чтобы ничего подобного больше с вами, Анатолий Анатольевич, не было.
А. П. Если и будет, то что-то уже совсем другое. Сейчас бьют иные пушки…
B. C. Анатолий Анатольевич, давайте немного отойдём от вопросов сугубо исторических и вернёмся к творчеству. Как к вам пришла эта страсть, эта высокая мука – писать стихи?
А. П. Должен вам признаться: я никогда не испытывал «высоких мук». Я всегда прислушивался к своему сознанию и чаще всего находил ответы. Иногда очень удачные. У меня нет комплекса гениальности, но есть уверенность в том, что я делаю своё, доверенное лично мне дело.
B. C. Мне приходилось слышать, что вами собрана уникальная домашняя библиотека, одна из крупнейших подобного рода в Москве. Как она создавалась? Видимо, книги, хранящиеся в ней, и помогли вам выработать в себе тот глубинный взгляд на историю нашего Отечества, который затем помог в создании «Противоборства», «Потрясения», «Поражения»?
А. П. Я вырастал в семье, где было не более десятка книг. Учился я, а во мне была неутолённая жажда чтения, в библиотеках. Со второго класса, как я овладел чтением, стал самым прилежным читателем районной библиотеки. А как подрос, лет до двенадцати, экономя на пирожках (мать давала на два пирожка деньги), стал покупать книги. Так и складывалась моя библиотека по мере роста моих потребностей. В ней уже более семи тысяч книг. Есть и редкие.
B. C. Расскажите поподробнее о той истории середины семидесятых годов прошлого века, когда небезызвестный «серый кардинал» КПСС Суслов ополчился на вас. Сейчас от современных популяризаторов «россиянской» истории (Сванидзе, Радзинский) постоянно приходится слышать, что в СССР господствовала идеология государственного антисемитизма. А главный идеолог страны решил сжить вас со света по какой причине?
А. П. Это долгая, нелёгкая история о том, как интернациональная подлость пыталась рассчитаться с растущей национальной мыслью ещё в 1977 году и к какой мощной клевете она прибегала. Тогда аппарат подавления ЦК КПСС с «благословения» идеолога Суслова обрушился на четырёх писателей: Юрия Селезнёва, Геннадия Серебрякова, Вадима Кузнецова и Анатолия Парпару. Судилище над нами по всем доступным тогда каналам шло около года. Нас исключали из партии, из Союза писателей, из общественной жизни. Очень нелегко было жить изгоем… К счастью, в верховном эшелоне правящей партии нашлись и здоровые силы: мы были реабилитированы. Но через несколько лет Юрий Селезнёв, молодой, здоровый, талантливый мыслитель, неожиданно скончался в заграничной командировке…
B. C. В этой беседе мы совсем не говорили о ваших встречах с замечательными поэтами, писателями, учёными. Но вот о чём я не могу не попросить вас рассказать, так это о вашей дружбе с вдовой русского писателя Михаила Михайловича Пришвина. Валерией Дмитриевной. Как вас свела судьба с этой удивительной женщиной, преданно служившей памяти и творчеству своего знаменитого мужа?
А. П. Да, жизнь не обделила меня общением с великими людьми: писателем Леонидом Максимовичем Леоновым, историком Борисом Александровичем Рыбаковым, художником Фёдором Денисовичем Константиновым, поэтом Владимиром Николаевичем Соколовым и другими знаменитыми и не очень личностями, оказавшими на меня, малограмотного парня, своё благотворное влияние. Валерия Дмитриевна (Лера – в дневниках Пришвина) – потомственная дворянка, невероятно деликатная, человек сложнейшей подвижнической судьбы, дала мне немало примеров благородства в реальной жизни и на писательском поприще. За что я благодарен ей буду до конца своей жизни. Через неё я полюбил глубокого писателя и тонкого философа Михаила Михайловича Пришвина. Когда его спрашивали, для кого он пишет, ведь его мало читали век назад, он отвечал: «Для друга». И добавлял, что друг мой расскажет другим. Так вот, я вырос таким другом, и его творчество, уже через меня, полюбили сотни моих студентов. А через них – другие. Такова преемственность русской литературы.
