К. Ш. И тут дело не в деньгах, которые ты можешь получить или нет по воле этого чиновника. Дело в характере творца. Сегодня я такого характера в нашем городе не вижу. А если он и появится, то должен знать, что его будут травить, говорить, что он ничего не умеет, будут про него распускать сплетни, обвинять в бездарности. Как трудно выходил Серёжа Сорокин со своими помойками и бомжами. Все обвиняли его в том, что это не тема. Но он выдержал характер и стал художником. Сегодня его работы – это уже тема. И здесь я не соглашусь с вами, что любой художник должен на это идти. Да нет, как раз далеко не любой с такой ситуацией справится.
B. C. Конечно, вы правы. Это я сказал несколько в запале. Безусловно, речь может идти только о настоящем художнике, собирающемся служить искусству, а не себя пропагандировать в нём. Но ведь я почему затеял этот разговор? Я всё подвожу к созданной вами целой галерее портретов. Начиная с портрета Бориса Пильника и заканчивая работой, посвященной памяти Юрия Адрианова. Всегда это работы нестандартные, в которых ощущается самостоятельный подход. Это не переписанные красками фотографии, что теперь происходит сплошь и рядом, а какое-то новое проникновение в образ. Почему у нас никто больше таких портретов не пишет?
К. Ш. Жанр портрета – мой любимый жанр. Для меня необходимо, прежде чем я возьмусь за работу, понять характер человека, его образ жизни, его мировоззрение и много ещё чего. Мне важно всё это сконцентрировать и найти в работе какой-то особый ход, который бы наиболее раскрывал образ портретируемого. Я не могу писать без ощущения среды, в которой живёт герой портрета. Вот тот же портрет Пильника с трудом прошёл на выставку «Большая Волга», а теперь хвалят. Меня упрекали – изобразил какого-то книжного червя. А он именно таким и был по образу жизни, по своим интересам, по характеру. Или вот портрет писателя Валентина Николаева, где он изображён с ружьём, на просторе. А я его иначе и не мыслю. Когда я написал портрет ректора Нижегородского государственного университета Хохлова, то его коллеги тоже к нему отнеслись с подозрением, сказав, что они своего руководителя знали несколько другим человеком. Но когда приехал ко мне в мастерскую нынешний ректор Стронгин, то сразу отметил – это то, что надо. «Вы точно угадали характер Хохлова», – сказал он мне. Вот поэтому портрет и трудный жанр – необходимо найти и отобразить что-то самое главное, коренное в характере и жизни человека, чтобы работа по-настоящему получилась.
B. C. Я всегда понимал, что любой настоящий художник живёт в творческом одиночестве. Потому что главным в его жизни является личностное постижение мира, со всеми его сложностями, искушениями, радостями и бедами. Всё это постигается личным опытом, который может быть только и исключительно индивидуальным. Я думаю, именно такое состояние вы отобразили в своей картине «В одиночестве». Эта работа несёт в себе сложную эмоциональную нагрузку. Но мне давно хотелось спросить у вас – вы полностью искренни в этой работе и вы считаете её своим автопортретом?
К. Ш. Я очень был удивлён тем, что когда картина впервые была представлена зрителям, то все они, включая и моих друзей, посчитали её автопортретом.
B. C. Но ведь на полотне изображены вы?
К. Ш. По-моему, там изображён какой-то приличный человек, с сильным характером… Нет, это не я. (Смеётся). Но вообще задумка написать нечто подобное, о не понятом одиноком человеке в этом удивительно разнообразном, шикарном мире у меня теплилась ещё с академических времён. Но тогда эта картина не состоялась. А в 1992 году в моей жизни был такой период, когда это состояние я прочувствовал на себе, «на собственной шкуре», вдруг быстро написал эту работу. И «вылилась» она на полотно сразу, без всяких предварительных эскизов, буквально недели за две. Конечно, там есть «отсылка» к тому, что на холсте изображён художник (рядом с героем на скамье лежит этюдник), но ведь первоначально я свою работу назвал совсем иначе – «К вечеру. На закате». Но Батуро, когда посмотрел работу, сказал: «Рано, рано говорить о конце. Давай назовём «Одиночество». Я согласился, потому что и такое название по смыслу подходило к картине. Но ведь я не смотрел в зеркало, когда писал эту работу. Это изображено чистое состояние оставленного всеми художника. Так что когда люди говорят, что «Одиночество» – это автопортрет, то подобная оценка мне, вне всякого сомнения, льстит, но это неправда. Я не такой. Но картина получилась, потому что её сразу купил наш Нижегородский художественный музей, а в 2000 году её отправили в Москву на Всероссийскую художественную выставку «Имени Твоему», посвященную 2000-летию Рождества Христова. Этим можно только гордиться. И там она хорошо прозвучала, была одной из трёх картин от Нижнего Новгорода. Поэтому, безусловно, это удачная моя работа. Но, ни в коем случае не автопортрет. А вообще, если вновь вернуться к разговору о портретах, то судьба мне дарит знакомства с людьми совершенно неординарными.
