«Я тебе всегда говорила, бесценный друг Саша, что марксизм-ленинизм марксизмом-ленинизмом, а наше население нужно держать в узде. Ведь это какая публика? Он всю жизнь лежит на печи и завидует соседу, у которого корова в 32-м году принесла одновременно телочку и бычка. Он десять лет забор починить не в состоянии, а точит зуб на партийное руководство, имея в виду заслуженные привилегии и пайки. Надо, что ли, им какой-нибудь химикат в водку добавлять, чтобы они ни о чем не мечтали и были бы вполне довольны своей судьбой. Ты вспомни, какие были безобразные выступления в шестидесятом году, когда нам пришлось вызывать войска! Я тогда как раз была на седьмом месяце беременности...»
Ну дальше неинтересно, дальше личное, — заключил Чугунков и вопросительно-многозначительно замолчал.
— У-у-у! — пронесся над толпой опасный, будоражущий гул, по звуку совсем не похожий, а по ощущению похожий на приближающуюся грозу. И сразу неопределенная тревога разлилась в воздухе, вступившая в некий чреватый контрапункт с хорошим осенним днем. Действительно: солнце, уже не слепящее, озаряло окрестности как-то нехотя, точно спросонья, холодно синело предоктябрьское небо, березы вдали равнодушно пошевеливали листвой, и, в общем, озадачивало соображение, что природе ни до чего. Народ между тем гудел, все более и более распаляясь из-за частного письма вдовы Новомосковской, которое знаменовало собой прорыв в эпистолярном жанре, но никак не могло послужить ни причиной, ни поводом к тем диковинным событиям, что не заставили себя ждать; а, впрочем, такое у нас случается не впервой [7].
Но до точки кипения было еще далеко. То есть не так-то и далеко; толпа братеевских еще шумела около часа и уже было начала расходиться, когда из-за угла дома «ООО Агростиль» выбежал Вася Самохвалов и закричал:
— Товарищи! Тут еще валяется один труп!
Народ как один человек ринулся за угол дома и через минуту сгрудился над бездыханным телом Деда Мороза, у которого на лице, ровно напротив бородавки, зияла небольшая кровосочащаяся дыра. Это был Шмоткин, накануне переодевшийся в маскарадный костюм Севы Адинокова, после того как они с Марком Штемпелем, пьяненькие, завалились спать.
— Прямо хоть опять записывайся в коммунисты, — сказал Антон Антонович Циммер. — Потому что это уже не страна, а какая-то «малина» для уголовников всех мастей!..
— Определенно мы доживемся до того, — поддержал его Яков Чугунков, что половина народа будет сидеть по тюрьмам, а другая половина будет ее охранять!
Кто-то сказал, указав головой на труп:
— А ведь я, ребята, знаю этого мужика. То есть по фамилии я его не помню, но точно знаю, что он депутат Государственной Думы, которого единогласно избрал народ.
— И я его знаю, — добавил кто-то. — Он, наверное, пил по-черному, потому что я его постоянно видел навеселе.
— Вот я и говорю: настоящий был народный избранник, если он по-черному выпивал!
— А его порешили эти падлы из «Трех нулей»!
Ваня Самохвалов сказал с явной угрозой в голосе:
— А вот это уже называется — перебор!
В то время, как братеевские мужики еще бунтовали у дома «ООО Агростиль», молодежь зачем-то принялась вываливать отходы из мусорных контейнеров на мостовую. Яков Чугунков орал на всю округу:
— Мне, может быть, плевать на Государственную Думу, но зачем нас держать за рабочий скот?!
Философ Петушков сидел в своем кабинете, как-то скрючившись, и писал:
