Еще в либеральное время Идеолог услышал как-то от своего помощника слово «модель», и оно ему пришлось по душе. Сначала он произносил это слово как «мудель», а потом — как «модэль» с ударением на «о». Выступая в Академии Наук, он тогда призвал ученых разрабатывать «модэля» /с ударением на «я»/ нашего общества.Лингвисты обосновали правильность такого словоупотребления, сославшись на принятое в армии «надеть шинеля» и принятое в промышленности «ввести в строй мощностя». После того выступления Идеолога почти половину электронно-вычислительных машин изъяли из учреждений и с предприятий, где они были нужны до зарезу, и сосредоточили в специальных складах ВСП. И, разумеется, забыли о них. Не до того стало: появились диссиденты. Машины, разумеется, пришли в негодность. Специальная комиссия, в которую вошел Сотрудник, обследовала склады ВСП по другому поводу и наткнулась на кладбище дефицитных и ужасно дорогих /в основном — импортных/ устройств. Материалы комиссии сразу же засекретили /потери превышали миллиард!/ и сдали в архивы ОГБ. Но Сотрудник ухитрился сделать копии. Вот бы предать гласности, подумал он. Какой бы был эффект! Но как? Где? Передать иностранным разведкам? Они тоже сдадут в свой архив: они заинтересованы в таком идиотизме у нас. Передать в западную печать? Не напечатают, не поверят. И потом на этих путях пропадешь с первого шага. Нужно что-то иное. Что?
Писатель
Писатель взял ручку, осмотрел ее, как будто увидел ее впервые, погладил листы бумаги и начал писать, аккуратно выводя буквы.
Я давно перестал верить в силу справедливости и нравственных назиданий. Я вообще уже не верю ни во что. У меня остались только кое-какие знания. И обрывки памяти. И непонятное мне принуждение записать это.
При лечении им ослабляют волевые способности, сказал Бородатый. Восстановить их принципиально невозможно. Потом объясню, почему. Так что приходится волевое начало вводить в них извне. Нашему начальству это особенно нравится. Но никаких перспектив тут нет. Об этом тоже потом. А теперь смотрите, что он пишет.
Когда я начинаю думать о том, что произошло со мной и что я видел своими глазами, я начинаю сомневаться в том, что это было на самом деле. Не может быть, чтобы нормальные разумные люди додумались до этого и пошли на это практически. Значит, это — плод моего больного воображения. И как только я начинаю привыкать к этой мысли, новые сомнения зарождаются в моей безжалостно опустошенной душе. Не может быть, чтобы больное воображение породило такую ясную, последовательную картину. Да и как может быть больным то, от чего меня избавили в первый же день пребывания в этом заведении?! Значит, это было? Значит, это есть? Так я и не могу решить определенно, что это — реальность или бред сумасшедшего? Иногда я думаю, что если это и бред, то бред не больного человека, а очень здоровых людей. Многих нормальных людей. А значит, если даже этого нет, это может быть.
