— Ты чего такая злая? — притихнув, спрашивает Эд, пробираясь к столу рядом с Майрой. — Пожрать есть чего? Сегодня весь день, как савраска, бегаю, кишки от голода сводит. Так, ты расскажешь, чего такая дерганная? — не отстает он.
— Чего пристал? Отстань от нее, — вздыхает Майра. — Садись, сейчас кормить буду.
Эдвард устраивается на своем месте рядом с любимой, с настороженным видом поглядывая на меня. Я все еще брожу в футболке, забыв надеть куртку и, наклоняясь над столом, не учла, что передо мной бывший эрудит, который все видит и подмечает. Синяки на шее он точно увидел, потому что его физиономия приобретает весьма гневное выражение, и он спрашивает сурово и непреклонно:
— Украшения откуда?
— От верблюда. Сиди и ешь молча.
— Ничего я есть не буду, пока не скажешь.
— Тогда сиди голодный.
— Можешь ты по-человечески сказать, что произошло? — рявкает он так, что я от неожиданности подпрыгиваю и некстати думаю, что не очень-то с таким милягой забалуешь.
— Не ори, — кривлюсь в ответ на его строгий взгляд. — Когда с контейнера летела, командир неудачно меня перехватил, и спас мою глупую голову.
— Я ничего не понял, — скучнеет Эд. Заметно, что он говорит правду, задумчиво покусывает губы и потом вдруг спрашивает, — Это что, Эрик? Он точно тебя спасал, а не пытался придушить?
— Не фантазируй, — призываю я его к порядку. — Если бы не он, то разбилась бы моя голова как арбуз об асфальт.
И затыкаюсь, наткнувшись на изучающий взгляд серых глаз, пытающийся меня прожечь. Сердце скачет вниз и остается там. И снова вся горечь возвращается и печет раскаленным шаром где-то в животе, скручиваясь пружиной. Эрик разглядывает меня с верхнего яруса столовой, а тело мое припечатывается к деревянной скамье так, что я не могу пошевелиться.
— Заканчивайте трапезу без меня, побудьте наедине, — как можно спокойней говорю я ребятам, наконец, найдя в себе силы подняться и сбежать восвояси.
Весь вечер, до отбоя я провела на этаже с инфраструктурой Бесстрашия так и не найдя там Грега и Девида. Гидроперитная блондинка, смерив меня уничтожающим взглядом, сухо бросила: «У них дела» и отвернулась, потеряв ко мне интерес. Зато я пробралась в местный бар и вылакала там бутылку пива. Потом еще часа два просидела на мосту, над пропастью, не спеша уничтожая честно спертую в баре пачку орешков. Я не горела желанием возвращаться в спальню вновь под сочувствующие и презрительные взгляды соседей по койкам, Дрю опять начнет издеваться, что я пищу во сне как трусливая мартышка, напуганная и слабая. Я не слабая! Я справлюсь.
Неясный бурлящий коктейль из злости и обиды снова закипает внутри, разъедая своей кислотой мою уверенность. Нужно успокоиться, нужно спуститься в тренировочный зал «Ямы» и выпустить пар.
Онемевшие руки, не прекращая, ни на минуту колотят с остервенением старую грушу вколачивая всю силу, вкладывая всю ярость, всю свою боль в удары. Перебинтованные заранее костяшки пальцев спортивными бинтами, саднят. И белая, эластичная материя покрывается алыми разводами, мои ладони снова в крови. В крови, чей запах осязается так отчетливо, или мне это просто кажется.
Отчаяние, зарождающееся вихрем внутри, разгоняется, закручивается с огромной скоростью, вырывая из моей груди печальные, еле сдерживающиеся крики беспомощности. Почти неслышные, жалкие всхлипы и соленые дорожки предательски ползут по щекам.
Проклятые воспоминания, как картинки видеофильма, как слайд шоу отвратительного качества, они мигают в воспаленном мозгу рассеянными пятнами. Мне не страшно, мне просто больно. Очень больно…
Никто не должен знать. Никто. Никогда!
— Все смотрю и не могу понять, ты жалкая или просто смешная в своей глупой истерике? — голос раздается так неожиданно, что до меня не сразу доходит смысл услышанных слов. Повернувшись, упираюсь взглядом в него. Эрика. Черт, принесло же придурка.
— А у тебя что, время поднятия самооценки, путем унижения неофитов?! Ой, я забыла, ведь оно у тебя всегда такое! — слова слетают с губ быстрее, чем я могу среагировать. Мозг затуманен эмоциями, черными, грязными, они затягиваются густым свинцовым туманом. Прежде, чем успеваю подумать о последствиях, подлетаю к нему и изо всех сил толкаю плечом. Черт, будто в каменную стену врезалась. Стоит, ухмыляется, говнюк. Стереть бы эту презрительную ухмылку навсегда с этой надменной рожи к чертям!
— Тебе мало тренировок, неофит, энергии много? Ну что ж, добро пожаловать на ринг, — и все та же идиотская ухмылка.
У этого человека, вообще, есть хоть что-нибудь наподобие, не знаю, совести, что ли? Ему мало меня изнасиловать, унизить, растоптать, надо еще и покалечить? Бросив на него самый презрительный взгляд, на который только способна, карабкаюсь на ринг, не ожидая от этого боя ничего хорошего. А ну, бл*ть, в пи*ду, хуже все равно уже не будет. Может он убить меня задумал… так и пусть.
— Мерзкая в своей попытке вызвать жалость, дефектная, безвольная, слабая и ничтожная, — цедит сквозь зубы Эрик, а мне удивительно. Заклинило его, что ли, чего ж тогда член свой ко мне протянул, а?
