С самого детства я была одна… Росла в патронажной, большой семье Дружелюбия с шестью детьми. Нет, все относились к сиротам с теплотой и заботой, но я не чувствовала себя на своем месте. Я так же как и остальные целыми днями работала на износ, но не получала взамен никакого морального удовлетворения. Дружелюбные казались мне — ненормальными, а потом я затеяла небольшую потасовку с мальчишками и отправилась в комнату наказаний, где мне вкололи первый раз сыворотку умиротворения. После нескольких попаданий в ненавистное мной помещение я стала вести себя сдержанней и выпускала свою необузданную энергию бегая по бескрайним полям. Только так я ощущала себя свободной. К шестнадцати годам я окончательно решила что не смогу быть дружелюбной, я любила этих людей, но для себя желала иной жизни. Все чаще наблюдая в школе за детьми из других фракций, поняла, что меня восхищает — Бесстрашие!
В них было что-то опасное, первобытное, их асоциальное поведение и беспечная свобода. Я никогда не была свободной. Не была вольна в выборе занятий, не могла сделать неформальную прическу или одеться по своему вкусу. Но сейчас, стоя среди бесстрашных я понимаю, что мне не хватает частички прошлой жизни. Не хватает запаха травы, спелых яблок и ненавистного ранее бренчания струн банджо.
Я скучаю…
— Там нет никого из Дружелюбия, — тихий голос Фора, звучит сочувствующе.
— Да. Ко мне никто не пришел, — излишне резко отвечаю ему.
— Все в порядке?
— Конечно! — беспечно дернув плечом, отвечаю я ему. — Все в порядке.
Фор просто кивает и отходит к Беатрис и ее маме, а я ухожу в темный лабиринт сплетенных между собой ходов.
На мостике над пропастью сидит Альберт, его плечи опущены, а сам он кажется подавленным.
— Ты же не станешь прыгать, Ал? — придав голосу бодрых ноток, плюхаюсь рядом.
— Мои родители не пожелали меня видеть. Посчитали предателем, — в его словах столько боли и отчаяния, что моя рука сама тянется к его ладони и сжимает ее.
— Альберт, — резко меняю тон на самый ласковый, — они обязательно поймут и примут твой выбор, дай им немного времени. — он внимательно вглядывается в мое лицо, будто бы я единственная, кто знает ответы на все вопросы.
— К тебе тоже не пришли, — утверждает он.
— Не пришли.
— Хочешь об этом поговорить? — я слышу нотки заботы.
— Нет, — закрыли тему.
Мы сидим в обнимку, дрыгая ногами над пропастью, соревнуемся кто дальше и смачней плюнет. Пока у нас ничья. Блин… — детский сад. Постепенно к нам присоединяются Майра и Эдом, Лукас и Трис с Уиллом и Кристиной. На общее удивление Майра нас всех переплюнула. Тихие разговоры и сдержанное хмыканье перерастает в споры, незлобные пререкания и громкий смех.
«Мы живы. Мы свободны. Мы бесстрашны».
На следующее утро, когда мы, зевая, вползаем в тренировочный зал, в конце комнаты стоят большие мишени, а рядом с дверью — заваленный ножами стол. Будем метать ножи. Эрик стоит посередине комнаты в напряженной позе — кажется, будто кто-то заменил его позвоночник металлическим стержнем. При виде него воздух в комнате словно становится тяжелее и давит на меня. Каждую ночь в кошмарах я возвращаюсь на крышу, снова и снова, но только он отпускает мои руки и я лечу в пустоту.
— Завтра будут возобновлены зачетные поединки, — объявляет Эрик. — А сегодня вы научитесь целиться. Возьмите по три ножа, — его голос ниже, чем обычно. — Смотрите внимательно, когда Фор будет демонстрировать правильную технику броска.
Мы поспешно разбираем кинжалы. Они не такие тяжелые, как пистолеты.
— Он сегодня в плохом настроении, — бормочет Эдвард.
— А что, бывает в хорошем? — шепчу я в ответ.
Но я знаю, что он имеет в виду. Судя по ядовитым взглядам, которые Эрик бросает на Фора, когда тот не смотрит, они опять повздорили. Об их непростых отношениях ходит множество слухов. Фор был первым, а Эрик вторым, поражение задело его больше, чем он показывает. Быть непобежденным — дело чести, а честь важна для бесстрашных. Важнее, чем разум и здравый смысл.
Я наблюдаю за рукой Фора, бросающего нож. Во время следующего броска я слежу за его позой. Он попадает в мишень каждый раз и выдыхает, отпуская нож.
— В ряд! — командует Эрик.
«Спешка не поможет», — думаю я. Так говорил мне Джордж при каждой тренировке.
— Считай это умственным упражнением, а не физическим, — поэтому первые несколько минут я тренируюсь без ножа, ищу нужную позу, вспоминаю нужное движение руки.
Эрик нервно расхаживает за нашими спинами.
— Похоже, коротышку слишком часто били по голове! — замечает Дрю, стоящий через несколько человек. – Эй, пигалица! Забыла, как выглядит нож?
Не обращая на него внимания, я снова тренируюсь, уже с ножом в руке, но не отпуская его. Я отрешаюсь от шагов Эрика, колкостей Дрю и бросаю нож. Он вращается на лету и врезается в доску точно посередине мишени.
— Отлично, — шепчет Эд, и резким броском посылает свой кинжал в яблочко.
Через полчаса Ал — единственный неофит, который еще не поразил мишень. Его ножи с лязгом падают на пол или отскакивают от стены. Пока остальные ходят за ножами к доске, он ползает по полу в поисках своих.
