— Та пусть, — махнул рукой Степан. — Оно им триста лет не надо… Так вот… — Он наклонился к дородной Валентине и ещё больше понизил голос: — Сегодня жду его на школе, как обычно. Там и перетрём всё. Скажи ему только, если он хочет оставить за собой эту сеть, пусть выполняет наши условия. Проблем не надо никому, а мы ему их таки создадим, если будет выкобениваться. Вот так прямо и скажи.
Во время всей этой речи продавщица Валентина как-то преобразилась, вытянулась и, кажется, даже похудела, взгляд её из мутно-равнодушного стал серьёзным и холодным. Когда её посетитель закончил говорить, она лишь коротко кивнула, принимая сказанное к сведению, и… тут же, как по волшебству, преобразилась обратно, будто в её тело, как в кино, на миг вселялась другая личность.
— Мужчина, так вы будете шото брать или нет? — громко, с профессионально-скандальными нотками в голосе обратилась она к запоздалому посетителю. — Шо вы там мнёхаетесь?
Мужчина в потёртой курточке уже шёл к ней с охапкой гамбургеров и кофе в пакетиках. От неожиданного окрика вздрогнул, один гамбургер выронил и неловко затоптался на месте, пытаясь его поднять и не выронить при этом всё остальное. Был он высокий, несколько нескладный и весь какой-то мягкий, с внушительным брюшком, делавшим его похожим на большого мохнатого медведя, продающегося неподалёку в магазине игрушек. Близорукий щурящийся взгляд только усиливал ощущение полной безобидности и даже некоторой беспомощности, исходящей от этого человека.
Валентина раздражённо подняла к потолку густо обведённые чёрным карандашом глаза.
— Ох ты ж боже ж мой! И зачем столько набирать, руки всего две. Та подходите ж уже к кассе, я вам пакет дам. — И вполголоса добавила: — Сам уже как гамбургер, а всё гребёт. Всё никак не наедятся…
Степан только ухмыльнулся, наблюдая эту сцену.
— Ладно, Валя, задержался я у тебя. Пойду.
— Ну, ты заходи ещё, Степанчик, — защебетала Валентина. — Как будет моя смена, так заглядывай.
— Хм… — Он снова бросил оценивающий взгляд на внушительный бюст, улёгшийся на прилавок так, будто тоже поступил в продажу. — Я смотрю, не особо ты тутошнему хозяину верная.
— Я себе верная, Степанчик. — В подведённых глазах на миг опять проступила "другая личность". — Кто мне больше платит, тому и верная.
— Резонно, — одобрительно хмыкнул её собеседник. — Правильный подход к жизни имеешь. Деньгами не обижу, только ж и ты смотри…
— Да-да, — согласно качнула "взрывом на макаронной фабрике" Валентина.
В дверях Степан столкнулся с неловким посетителем, не глядя, отодвинул его плечом и первым вышел из магазина. Тот виновато прищурился.
Но если бы кто-то мог видеть его со стороны, когда он вышел вслед за Степаном, поразился бы произошедшей в нём перемене. Исчез неловкий безобидный человек, напоминающий большого плюшевого мишку. Близорукий беспомощный взгляд сделался острым и внимательным — казалось, в нём даже мелькнул красноватый отблеск прицела, когда он провожал взглядом удаляющуюся широкую спину "азовца" Степана. Внимательно провожал до тех самых пор, пока спина эта не приблизилась к перекрёстку и не исчезла за поворотом. Потом окинул быстрым взглядом улицу, ближайшие дома, будто что-то про себя прикидывал, кивнул, соглашаясь с какими-то мысленными расчётами, и направился в противоположную сторону к трамвайной остановке. Бесшумным и мягким шагом, будто танцуя, — казалось, даже следы тут же заметались свежим снежком, будто бы он был с погодой в сговоре. Внимательный и знающий наблюдатель легко вычислил бы по этой походке человека, длительное время осваивающего технику китайского боевого искусства вин-чун.
Только отнюдь не рассчитано это преображение на посторонних наблюдателей. Улица в этот час оказалась совершенно пустой.
— Для полного антуража мне бы ещё машинку старенькую. Эх, где сейчас дедов "жигуль", — автоматчик Игорь Полёвкин с позывным "Философ" глубоко вздохнул, губы его чуть тронула характерная улыбка, появлявшаяся каждый раз, когда он вспоминал о чём-то приятном или забавном. Он тщательно проверял боекомплект своего "калашникова", что не мешало ему, однако, излагать в ролях вечерний поход в магазин.
В такие моменты человеку, не знающему его, могло бы показаться, что "Философу" разглагольствовать — не мешки ворочать, и к делу, да и вообще к жизни он относится совершенно несерьёзно. И сам он это впечатление зачем-то периодически поддерживал, невозмутимо заявляя: "Я донецкий разгильдяй мариупольского разлива". Сообщение смысла не имело, поскольку те, кому доводилось его постоянно слышать, прекрасно знали, что в своём деле Игорю равных нет. Автомат он мог разобрать и собрать обратно с закрытыми глазами, его тонкие пальцы интеллигента, казалось, не вязавшиеся с внушительной фигурой, в эти моменты будто исполняли классическую музыку на фортепиано. В разведгруппе шутили: "Можно вечно смотреть на три вещи: на огонь, на воду и на то, как "Философ" собирает автомат".
