Всѣ двинулись. Впереди шла маленькими шагами Маша, выступая съ перевалочной своими изящными ножками въ свѣтлыхъ ботинкахъ. За ней Борисъ, подъ руку съ Софьей Николаевной. Съ боку, по мостовой, шелъ Горшковъ, а нѣсколько поодаль Абласовъ. Маша все глядѣла внизъ черезъ перила, куда пристанетъ пароходъ, и дѣлала замѣчанія о томъ, что красивѣе: красная труба на пароходѣ или черная. Она разбирала названіе пароходовъ и каждый разъ очень радовалась, когда пмя было какое-нибудь знакомое.
— А что это такое Эолина? — вдругъ спросила она, обернувшись къ теткѣ.
— Это такая богиня была, — отвѣтилъ ей Горшковъ — былъ богъ Эолъ, вѣтрами управлялъ; а это его жена.
Борисъ разсмѣялся.
— Ну это, кажется, твоя собственная миѳологія, Валерьянъ, — сказалъ онъ Горшкову,
— Есть немножко, — замѣтилъ сзади Абласовъ.
Горшковъ разразился хохотомъ и вдругъ остановился.
— Посмотри-ка, Боря, — заговорилъ онъ — узнаешь, кто къ намъ на встрѣчу шествуетъ, каковъ видъ у сего юноши?…
— Кто это? — спросила Софья Николаевна у Бориса.
Онъ посмотрѣлъ впередъ, и ему, прежде всего, бросилась въ глаза долговязая и нескладная фигура Петеньки Телянина. Петенька выступалъ въ своемъ неизмѣнномъ полуфракѣ и желтомъ жилетѣ. На затылкѣ надѣта была кожаная круглая фуражка; въ рукахъ держалъ онъ тросточку и помахивалъ ею. — Подлѣ него шла Надя, въ пестромъ бурнусикѣ и круглой шляпѣ. Сзади ихъ тащилась миссъ Березфортъ въ безобразной шляпкѣ, имѣвшей видъ капора. Шествіе завершалъ Васька, въ сѣрыхъ штиблетахъ и картузѣ съ серебрянымъ галуномъ.
— Кто это, Боря? — повторила вопросъ Маша.
— Это Телянины.
— Каковъ мой Петя! — вскричалъ Горшковъ.
— Такъ это Надя? — спросила улыбаясь Софья Николаевна.
— Да, это она, — отвѣчалъ Борисъ и ласково взглянулъ на тетку.
— Она очень мила, — проговорила Софья Николаевна — ваша ученица премиленькая, — повторила она, обращаясь къ Горшкову.
— Какъ же, помилуйте, она просто лутикъ.
— Что такое?
— Лутикъ!!.. Прелесть просто! — завершилъ Горшковъ, издали улыбаясь Надѣ.
Онъ началъ какъ-то подпрыгивать и, опередивши остальныхъ, подлетѣлъ къ своей ученицѣ.
Софья Николаевна и Борисъ остановились, чтобъ пропустить Теляниныхъ. Борисъ освободилъ свою руку и поклонился Надѣ, когда она прошла мимо. Надя взглянула на него очень привѣтливо, потомъ бросила быстрый взглядъ на Софью Николаевну и, кивнувши головой Борису, громко сказала:.
— Здравствуйте, Борисъ Николаевичъ.
— Телепневъ, какъ позиваесъ! — крикнулъ Петенька и осклабилъ свои клыки.
Борису стало немножко совѣстно. Во взглядѣ Нади онъ прочелъ упрекъ; по крайней мѣрѣ ему такъ показалось. Онъ чувствовалъ, что надо что-нибудь сказать ей. Уже больше двухъ мѣсяцевъ онъ и глазъ не казалъ къ Телянинымъ.
— Идите, я васъ догоню, — проговорилъ онъ, обращаясь къ Софьѣ Николаевнѣ и Абласову, и почти бѣгомъ догналъ Теляниныхъ.
Они стояли на мѣстѣ. Горшковъ кричалъ и размахивалъ руками. Надя смѣялась, Петенька скалилъ зубы; англичанка морщилась и чмокала.
— Поздравляю васъ съ праздникомъ, Nadine, — сказалъ онъ весело, подавая ей руку.
Надя слегка зарумянилась.
— И васъ также. Я думала, что вы къ намъ хоть на Святой недѣлѣ будете, а вы насъ совсѣмъ забыли, — произнесла она кротко: — мы васъ ждали яйца катать… Вамъ развѣ Горшковъ не говорилъ?
— Говорилъ я, — закричалъ Горшковъ: — да его, презрѣннаго раба, ничѣмъ изъ дому не выкуришь. Точно онъ тамъ у себя, въ дикомъ аббатствѣ, земной рай обрѣлъ.
Петинька оскалилъ зубы, а Борисъ какъ-будто смутился.
— Я много виноватъ передъ вами, — проговорилъ онъ: — это правда, меня трудно вытащить.
— Вамъ такъ весело съ тетушкой, — сказала Надя, смотря въ ту сторону, куда шла Софья Николаевна. — Какая ваша тетушка хорошенькая, — прибавила она почти со вздохомъ.
Борисъ промолчалъ.
— Come, let us go, — прошамкала англичанка.
— Заѣзжайте же, Борисъ Николаевичъ, — говорила Надя, протягивая ему руку.
— Непремѣнно, — повторилъ Борисъ.
— Обманетъ, обманетъ, рабъ коварный! — кричалъ Горшковъ — а я сегодня къ вамъ заверну, барышня.
Они поклонились еще разъ удаляющейся Надѣ и стали догонять своихъ.
— Совсѣмъ ты похерилъ ее, бѣдную? — спросилъ Горшковъ, толкнувъ Бориса въ спину кулакомъ.
Тотъ только усмѣхнулся.
— Эхъ, ты, неблагодарный эѳіопъ!
Они догнали Софью Николаевну уже въ саду. Она сидѣла на скамейкѣ и смотрѣла на рѣку. Абласовъ и Маша стояли на краю дорожки, надъ обрывомъ.
— Такъ вамъ моя ученица нравится? — сиро силъ Горшковъ Софью Николаевну.
— Очень, очень, я отъ нея въ восхищеніи!..
Борисъ подсѣлъ на скамейку.
— Извинялся? — шепнула Софья Николаевна.
— Извинялся…
— И, вѣдь, обманешь, не поѣдешь?
— Обману, — отвѣчалъ онъ улыбаясь.
— Стыдно.
— Нѣтъ, не стыдно…
И еслибъ это не было въ саду и при чужихъ, Борисъ непремѣнно расцѣловалъ бы глаза, которые смотрѣли на него съ любовью и радостью'.
Минутъ черезъ двадцать все общество возвращалось изъ саду домой, опять по набережной, въ томъ же порядкѣ. Подходили къ башнѣ. Борисъ и Софья Николаевна глядѣли больше на рѣку, изрѣдка отвѣчая на возгласы и замѣчанія Горшкова. Абласовъ молчалъ.
