К половине одиннадцатого утра ракета была покрыта толстым ледяным слоем и настолько охладилась, что можно было приступить к ее наполнению. От судна мы проложили мощные рукава сначала к спиртовой ракете, а когда она почти наполнилась, начали наполнять водородные ракеты. «Луна», до сих пор лежавшая ровно на воде, стала погружаться задним концом все глубже и глубже в море, а передняя часть ее поднялась вертикально. В 11 час. 4 м. ракеты были наполнены, мы с Мюллером вползли в наблюдательную камеру и герметически закупорились в ней. Взглянув в перископ, я увидел, как «Тагора» полным ходом уходил от нас, спеша выйти из сферы больших волн и даже смерчей, возникающих вследствие извергающихся из ракеты газов. Раздалось слабое гудение, и вдруг вспыхнула небольшая электрическая лампочка накаливания. Я пустил в ход нашу динамомашину, приводимую в движение водородным мотором. Прекрасно! А теперь пусть работает рулевой жироскоп. Мюллер повернул выключатель, затем взял небольшой, но чрезвычайно точный волчок и при помощи микрометренного винта сравнил положение жироскопа.
— В котором часу мы вылетаем? — спросил он.
— В 11 часов 30 минут 46 секунд ракета должна находиться на высоте 1230 км, развивая скорость 10700 метров в секунду. Возможно это?
— Конечно, — ответил Мюллер, устанавливавший показатель ускорения. — Помогите-ка мне установить аппараты. Мы должны вылететь в 11 часов 25 минут 30 секунд.
Мы установили направляющие аппараты и пустили в ход большие помпы спиртовой ракеты. Оставалось только поджечь газ в камере сгорания. Вынув гамаки, мы прикрепили их посередине наблюдательной камеры и улеглись.
Металл баков с жидкостями стал при температуре жидкого водорода твердым, как стекло. Но вот закипели жидкие газы, и нам показалось, что загудели сотни колоколов. В 11 часов 25 минут газы начали кипеть сильнее и ракета дрожала. В 11 часов 25 минут 24 секунды мы почувствовали толчок. Начал работать электрический зажигатель, и ракета поднялась из воды. Через несколько секунд что-то лопнуло. Что это? Ах да, это особый механизм взорвал ледяную оболочку, сбросил ее в море и наша ракета взлетела на воздух.
Под влиянием мощного ускорения меня прижало к гамаку. При таком толчке вряд ли кто-нибудь мог устоять на ногах. Через перископ я увидел на поверхности моря кратерообразное отверстие, окруженное венком белой пены. Это газ, выходивший из нашей ракеты, пришел в соприкосновение с водой. Уже через 25 секунд мы летели через облака, а в следующую минуту показались на горизонте вершины Гималаев. Через минуту горючее спиртовой ракеты было израсходовано, и ракета сброшена вниз. Одновременно с ней полетела и первая оболочка, натянутая над верхушкой ракеты.
Теперь работала нижняя водородная ракета. Нам казалось, что мы находимся на спине какого-то гигантского животного, пытающегося приподняться вместе с нами. Пыхтенье помп, накачивавших горючее в распылители, создавало иллюзию дыхания этого чудовища. Один раз дюзы этих помп издали даже какой-то глухой, хриплый рев и все вещи в наблюдательной камере затрещали. Но Мюллер сумел привести все в порядок и разразился градом упреков по поводу человеческой недобросовестности вообще и недобросовестности старшего монтера в частности.
Через две минуты было израсходовано горючее и у этой ракеты и начала работать верхняя водородная ракета. Она играла гораздо более важную роль, чем две остальные. Порча последних вызвала бы только прекращение полета и падение на землю. Порча же верхней водородной ракеты угрожала бы нашей жизни. Вот почему лучшие германские инженеры и механики работали над ней чуть не целый год. Но зато она представляла собою шедевр техники. Работала она великолепно.
У меня уже исчезло ощущение, что я нахожусь на теле, движущемся с ускорением. Мне казалось только, что я стал какой-то удивительно тяжелый и тонкий. Через две минуты приток горючего был прекращен, а еще через две секунды исчез всякий эффект ускорения. Я свободно покачивался в середине наблюдательной камеры.
— Ну-с... — проговорил Мюллер, — свернем гамаки и устроимся поудобнее.
Отправляясь в путешествие вокруг луны, я знал, что мне придется пережить много неожиданностей, но я все же был потрясен всем происходившим со мною. Я свободно парил в камере; самого незначительного движения было достаточно, чтобы перенестись в любое место камеры. Только сейчас я заметил целый ряд ременных поручней, висевших всюду по стенам. Не будь их, нам не удалось бы найти твердой точки опоры.
Окна[2] излучали какой-то холод и темноту, хотя в тех местах камеры, куда падал необычайно яркий солнечный свет, вскоре стало довольно жарко.
Само солнце напоминало ослепительный диск на совершенно черном небе. Защитив глаза рукой от света, я стал постепенно различать на небе отдельные звезды. Они казались мне ярче, чем в самую темную ночь. Небо не было иссиня-черным, как у нас по ночам, а имело своеобразный буроватый оттенок, как покрытая сажей фарфоровая пластинка. Около Млечного пути небо было светлее.
