Звонить, писать и, наверное, ждать.
По крайней мере, в самые паршивые моменты ощущение накатывало именно такое. Я скучала. Невероятно скучала по этому вредному мальчишке, по его словам, улыбкам, объятиям, по минутам, которые мы проводили вместе – в тишине, каждый занят своим делом. Я сейчас я была готова простить ему всё и вся. Ну, ведёт себя, как малолетка, и что? Он и есть малолетка, а меня угораздило в него влюбиться. Словно я сама всегда веду себя, как взрослая. Ха, ха и ещё раз ха!
Хотелось схватиться за телефон, дозвониться и самой закатить истерику. Когда-то удавалось удержаться, когда-то спасал меня только Джой – и то чудом. Но ближе к сентябрю не выдержал даже он.
– Так, всё, тебе строго противопоказано иметь столько свободного времени. Нужно работать, – как-то раз заявил он, грохая чашкой о стол, когда мы напару пытались сообразить лёгкий ужин.
– У меня приходит по три-четыре ученика каждый день, – я пожала плечами и оттяпала ножом кусок «Докторской» колбасы. – Я работаю.
– Ты зарабатываешь деньги, но времени на это тратишь мало, – многозначительно заметил Дериглазов. – А нужно занять его, чтобы не думать.
Он не добавил «потому что иначе сойдёшь с ума», но я слышала эти слова между строк и понимала, что Джой, в общем-то, прав. Варианта два: или я сдамся на милость чувств, снова свяжусь со своим малолеткой и продолжу бегать за ним после каждой очередной попойки (а они будут, хоть Дериглазов и пообещал, что если Тим и станет теперь где-то тусить, то не на его вечеринках), или перетерплю – и будь, что будет.
Даже самые сильные чувства можно вырвать на корню. Судя по бесконечной тоске, бессоннице и ноющему сердцу, у меня был запущенный случай любовной горячки.
Но я не сдавалась.
– Хорошо, и что ты предлагаешь? – вздохнув, поинтересовалась у Джоя. – Набиваться куда-нибудь переводчиком без рекомендаций? Или идти в ближайшую школу к мелкотне?
– Почему сразу к мелкотне? – кровожадно улыбнулся он.
Так, с лёгкой подачи Джоя, я пошла подавать документы в местную гимназию на должность учителя английского. Оказалось, он сам здесь учился и мог замолвить словечко, чтобы меня сразу взяли на старшие классы. Не представляю, почему Джою так здесь верили, но факт оставался фактом: за пару дней до первого сентября я официально стала преподавателем гимназии №15. Четыре девятых класса, два одиннадцатых – и всего восемнадцать часов в неделю (предлагали больше, гора-аздо больше, чуть ли не пятьдесят, но репетиторство бросать не хотелось). Не абсолютная нагрузка, но хоть какая-то возможность проветриться и занять мысли: планирование, знакомство с программой, попытка привести в порядок кабинет… В последнем всё было прекрасно, кроме цветов. Парочку несчастных гибискусов прошлая хозяйка явно забывала поливать, от них остались только сухие стволы – но уход и капелька воды делает чудеса.
В общем, я старалась жить. Просто жить. И первого сентября даже поприсутствовала на линейке, чтобы познакомиться с первыми учениками…
Ой, да кого обманываю? Если в этой школе учился Дериглазов-старший, возможно, и Егоров должен был оказаться здесь. В одиннадцатом, чтоб его, классе! Мысль пришла мне в голову ночью перед линейкой и не давала нормально спать, а потом заставляла со страхом – и крошкой надежды – всматриваться в ряды бугаев в костюмах, которых по ошибке назвали одиннадцатиклассниками.
Чем эти гимназисты питаются? Растишкой?
Но Тима не было. Нигде. И облегчение, которое я испытала от этого, было гораздо большим, чем разочарование. Нет, я ни за что не смогла бы его учить. Просто не выдержала бы этой пытки. Всех актёрских способностей на свете не хватило бы, чтобы забыть наши поцелуи, чтобы забыть время, проведённое вместе, и выдержать целый год так, словно мы незнакомые люди.
Я радовалась, когда знакомилась с классами и не видела среди учеников знакомых лиц. Радовалась, когда каждый высокий шатен со слегка волнистыми волосами оказывался не им.
А на второй неделе сентября появились временные журналы, старательно заполненные классными руководителями из официальных списков. И сердце моё, кажется, перестало биться, когда, проводя перекличку у 11А класса, я натолкнулась на знакомое имя.
– Тимофей Егоров?
Тимофей, мать его, Егоров. Мальчишка, мысли о котором не желали меня отпускать. И имя его красовалось шестым в списке группы. Сжимало моё сердце, вырывало из груди и растирало в порошок.
Одно дело сторониться его осознанно, зная, что когда-нибудь всё же можешь сорваться, позвонить, попытаться помириться… другое – стать учителем. Учителем! Чтобы постоянно быть рядом и не иметь права коснуться, улыбнуться, потрепать по волосам, обнять за плечи. И пусть Тим поздно пошёл в школу, пусть ему уже восемнадцать, это ничем не поможет. Пропасть между учителем и учеником исчезает, только когда он выпускается.
Через год.
– Тимофей Егоров? – повторила я, совладав с голосом.
– Егорова нет, – отозвалась девочка с буйными тёмными кудрями, сидящая на первой парте.
