— Мне ничего не надо, мне не нужна ни сила, ни слабость, ни поводок, плётка или ошейник. Мне не нужно доказывать, что я в этой семье главный, мне уже не нужно абсолютно ничего. Настолько, что я готов на любое твоё решение. Я полгода жил в состоянии того, то, что искал ответы. Мне было проще бросить злое «не люблю», чем признаться в том, что на верхушке лежит конечно, секс. В глубине лежит необоснованное желание быть всегда центром вселенной. Твоей вселенной. И хотя я рационально убеждал себя, что я не имею права конкурировать с тобой, бороться за какую-то семейную власть с тобой, меня все равно триггернуло, что ты стала сильной, ты стала самостоятельной. А значит, возможно, что я тебе окажусь не нужен. Мне важно было ощущать собственную ценность в твоих глазах. А ценности никакой не оказалось, потому что ты полгода строила собственную жизнь. Я безумно рад, что у тебя это получалось, а я не смог. Я не смог из-за того, что моя жизнь была зациклена на тебе. На девочке со сгущёнкой, которая выросла в бизнес леди, и вдруг оказалось, что времени на меня почти не хватает. Я понимаю, как нелогично звучат мои слова в отношении того, что на поверхности лежит секс, а в глубине желание быть центром твоей вселенной. Но только так я могу трактовать свои страхи, желания и планы. Если ещё несколько месяцев назад я с вожделением смотрел на то, как ты облизываешь губы, чтобы в нужный момент вспомнить об этом жесте и сходить с ума, то сейчас мне уже все не важно, мне не важно какой будет секс, мне не важно, как будет дальше все у нас с тобой строится, потому что в нынешнем сейчас я подыхаю без тебя. Самое паршивое, что ты в принципе, можешь мне сказать найди себе любую другую. А оказывается, любая другая мне не нужна. Мне нужна именно твоя комбинация силы, слабости, беспомощности. Какой-то серьёзности, напускной ответственности. Оказывается я просто нихрена не умею быть внимательным. Оказывается, говорить мне намного сложнее, чем делать. Оказывается, я пропускал сигналы того, что ты по факту и не пыталась отобрать у меня никакую власть и так далее. Ты сама признавала, что ты где-то не вывозила. Но я видел только внешнюю картинку того, что ты со всем справлялась, а о том, что у тебя даже ресурса нет на меня, я как-то не слышал или не хотел слышать, чтобы потом ходить и обвинять в том, что ты вот решила стать сильной, поэтому меня это не устраивает. Но нет, меня именно ты устраиваешь. Меня устраивает то, каких детей мы с тобой воспитали, да, к Денису вопросы, конечно, сейчас большие. Но это все поправимо. Я не могу так больше, Вик, я тебя умоляю. Пожалуйста, давай попробуем ещё раз. Мне абсолютно уже без разницы, как. Просто попробуем. И не потому что ты должна как-то измениться, а потому что измениться должен я. Я тебя умоляю, пожалуйста.
Я дотрагивался губами до её запястья и уже не знал, что ещё сказать. Потому что говорить было невозможно сложно, проще было пулю в висок пустить, и голос дрожал, постоянно сбивался. А Вика смотрела на меня, плакала, я не понимал, почему она плакала. А потом, вздохнув. Прикрыла глаза.
И тихо спросила:
— В чем обманул?
Воспоминания ударили по памяти и зажмурив глаза прорычал:
— В том, что разлюбил! Нихрена… нихрена не разлюбил… Вик…
Мне было пять.
Я сидела на низенькой скамеечке в детском саду и выворачивала ногу, чтобы мама не могла мне надеть валенок, потому что от него под носками кожа чесалась жутко.
И гамаши постоянно собирались в гармошку на коленках.
Я знала, мама недовольна, настолько недовольна, что хмурилась, поджимала нижнюю губу, прикусывала её и, фыркая, сдувала чёлку со лба, которая выглядывала из-под пушистый лохматой шапки, как у тёти Анджелы с рынка.
Мне было пять.
Я бежала, торопилась вслед за мамой, она тянула меня за руку сквозь декабрьский снегопад. Я понимала, что я её разочаровала настолько сильно, что она даже не говорит со мной. Я понимала, что своими капризами делаю только хуже.
Мне было пять, и мне казалось, меня не любили, и когда мы с мамой дошли до остановки, она остановилась, вздохнула. А потом наклонилась и подняла меня на руки. И только уткнувшись носом в морозно-пахнущий воротник её шубы, я поняла, что несмотря на мои капризы, несмотря на то, что у меня гамаши опять собрались в гармошку на коленках, мама все равно со мной.
С этим снежным морозным запахом.
Если чуть-чуть с нотками духов, которые бабушка саркастично называла красная Москва.
Я сидела в квартире на Пархоменко, обнимала Олега за шею, тыкалась носом в его волосы.
И аромат такой солнечно-летний, с нотами лемонграсса и морской соли, который напоминал регату на чёрном море.
Я сидела, тыкалась носом в его волосы. Проворачивала в голове дурацкую фразу…
Я тебя обманул.
В том, что не разлюбил.
Несмотря на все мои капризы, несмотря на то, что я никак не хотела становиться той самой женщиной, которую он желал видеть, меня все равно любили. Такой, как я, есть.