«Два раза онъ мн приснился… Два раза… — разсуждалъ онъ, — и я его не испугался. Но отчего-же меня такъ пугалъ его портретъ? Вдь я-же прекрасно знаю, что портреты кивать головами не могутъ. Нервы были разстроены тогда? Но не могли-же мои нервы исправиться въ одн сутки. Во всякомъ случа надо пріучать свои нервы и стараться смотрть на портретъ безъ страха, безъ боязни. Пускай мигаетъ, пускай киваетъ мн, а я подготовлю себя и бояться не буду. Докторъ не совтовалъ мн смотрть на портретъ, но я все-таки посмотрю на него, сдлаю опытъ надъ собой. Да сегодня мои нервы и крпче. Я чувствую, что крпче. Я выспался хорошо… Надо-же пріучать себя. Я сначала разсмотрю портреты другихъ моихъ предковъ, которые тамъ въ гостиной, а потомъ перейду и къ портрету праддушки. Это нсколько подготовитъ меня. И сдлаю это днемъ, при солнечномъ свт. Ночь и вечерній свтъ вообще навваетъ что-то мистическое, что-то непонятное… Ночью и нервы слабе, боле приподняты, а я днемъ, днемъ»…
И его сейчасъ-же потянуло въ портретную.
«Разв взять съ собой Поліевкта? — мелькнуло у него въ голов, когда онъ поднялся съ кресла, но онъ тотчасъ-же отбросилъ эту мысль, сказавъ себ:- Но вдь это-же будетъ смшно… Будто я ребенокъ… Будто мн нужна нянька»…
Сухумовъ даже улыбнулся и бодро отправился въ портретную.
И вотъ Сухумовъ въ портретной. Входя въ комнату, страха на этотъ разъ онъ не чувствовалъ никакого, хотя все-таки старался пріободрить себя, помня послдствія двухъ послднихъ приходовъ. Дабы не очутиться сразу передъ портретомъ прадда, онъ остановился передъ портретомъ старйшаго родоначальника ихъ фамиліи Платона Платоновича, служившаго еще при Екатерин II. Вышедши въ люди въ начал царствованія этой Государыни, тотчасъ посл переворота, изъ истопниковъ, Сухумовъ, не носившій тогда еще прибавленія къ своей фамиліи Подгрудскаго, занималъ нсколько гражданскихъ должностей, дослужился до крупнаго чина, впалъ въ немилость и ухалъ въ пожалованное ему помстье. Про этого родоначальника сохранились извстія, что онъ былъ красавцемъ. Онъ и на портрет былъ еще красивымъ пожилымъ мужчиной. На Сухумова смотрло съ портрета дышащее розовымъ румянцемъ полное, тщательно выбритое, лицо съ ямочкой на подбородк. Фигура была также полная, хорошо упитанная, въ атласномъ шитомъ мундир со звздой. Изъ-подъ напудреннаго парика смотрли темныя густыя брови и веселые срые глаза. Портретъ былъ очень хорошей работы. Лицо съ крупными губами, какъ и у всхъ Сухумовыхъ, носило чувственный характеръ. Изъ записокъ со временниковъ Сухумовъ зналъ, что этотъ родоначальникъ ихъ фамиліи былъ женолюбивъ и имлъ у себя въ деревн цлый гаремъ изъ дворовыхъ двушекъ. Сухумовъ и сейчасъ вспомнилъ объ этомъ и сказалъ себ:
«Вотъ и половая невоздержность передо мной, въ которой теперь врачи ищутъ причины неврастеніи, а неврастеникомъ онъ не былъ, пользовался хорошимъ здоровьемъ и умеръ въ глубокой старости. Это опять-таки изъ записокъ извстно. А я-то?.. Разв я жилъ такъ?..»
Онъ зажмурился и покрутилъ головой.
«А сколько выпито-то было имъ разныхъ настоекъ, наливокъ, рейнскихъ и бургонскихъ винъ!» — подумалъ онъ, переходя къ другимъ портретамъ.
Пройдя мимо нсколькихъ мужскихъ и женскихъ портретовъ. Сухумовъ остановился передъ портретомъ прапрадда въ морскомъ мундир съ тоненькой, загнутой кверху дугой, косичкой парика, прапрадда служившаго въ царствованіе Павла I, и даже прислъ передъ портретомъ на кресло и долго смотрлъ на него издали. Его радовало, что разсматриваніе портретовъ, не производитъ на него чувство страха. Портретъ прапрадда спокойно смотрлъ на него изъ рамки, хотя Сухумовъ и подзадоривалъ его, мысленно говоря:
«А ну-ка мигни, кивни».
«И этотъ вдь дло длалъ, тоже выдвинулся на своемъ поприщ… Фрегатомъ командовалъ, гд-то боевое непріятельское судно потопилъ… Былъ массономъ… Однимъ словомъ, слдъ по себ оставилъ… умеръ не безслдно… — разсуждалъ Сухумовъ про прапрадда и тотчасъ-же перенесъ мысль на себя и задалъ вопросъ:- «Ну, а я-то что? Какой я слдъ по себ оставлю?»
Но вотъ и портретъ прадда, который такъ его пугалъ. Его освщалъ лучъ солнца, пробравшійся сквозь занавску окна. Сухумовъ не безъ трепета переслъ на другое кресло, находившееся ближе къ портрету и бодрилъ себя, стараясь думать о трудности носить такой высокій стоячій воротникъ, который былъ написанъ на портрет.
«И зачмъ это? Къ чему нужно было затруднять человка такой форменной одеждой»? — спрашивалъ онъ самъ себя, не отводя глазъ отъ портрета.
Портретъ не шевелился и не кивалъ.
Сухумовъ торжествовалъ.
— Вдь добился таки я! Все-таки добился, что никакой галлюцинаціи не было. Нтъ, тутъ нужна сила воли! И я поборолъ себя! — произнесъ онъ вслухъ и радостно вышелъ изъ портретной.
Его встртилъ камердинеръ. Онъ подкарауливалъ Сухумова.
— Ай, ай, ай! — покачалъ онъ головой. — Не бережете вы себя! Вдь господинъ докторъ запретилъ вамъ ходить въ портретную, а вы ходили. Грхъ вамъ, Леонидъ Платонычъ.
