Откуда повелась эта традиция? Бог весть… Всякое болтали — упоминали чей-то когда-то сломанный нос, уведенных девушек, угнанные велосипеды. Существовала и совсем уж неправдоподобная версия о некоей первокласснице, якобы зарезанной в таком-то году и зарытой в овраге за гаражами; некоторые, впрочем, утверждали, что это была не первоклассница, а первоклассник, и в доказательство приводили подробности: серые глаза, мешочек для сменной обуви, новенький ранец со щенком… Как бы там ни было, но только ежегодно, в самом конце мая, мальчишки собирались на Большую Битву. Давно уже не искали никакого формального повода, чтобы начать драку, просто раз в год приходили под стены гарнизона, облепляли бетонный забор. Один или двое, кто на язык порезвее, начинали гарнизонных задирать. В этом не было ничего личного, просто эти гарнизонные уже обнаглели — сидели за своим забором, в клуб к себе местных не пускали — ни в кино, ни на дискотеку, а сами, поди, по городку шатались руки в брюки, когда заблагорассудится; знакомились с местными девчонками, выставляли напоказ магнитофоны «Юность» и кроссовки «Адидас»… У них был свой бассейн — только для детей военных, и в спортивном отделе запросто продавались мячики для настольного тенниса, а этой зимой вообще произошел из ряда вон выходящий случай — красавица Алка вышла замуж за какого-то местного хмыря-лейтенанта! Словом, было им за что всыпать.
Битва проходила всегда в одном и том же месте — на пустыре за гарнизонным забором, в самом дальнем углу от центрального КПП, и вообще-то гарнизонные всегда побивали местных, но к следующему году позорное поражение забывалось и все повторялось снова. Каждый семиклассник начинал готовиться к Большой Битве уже с сентября: мастерили себе кто заточку из папиной отвертки, кто кастет, на переменках отрабатывали друг на друге приемчики самбо, а дома, пока никто не видит, тренировались перед зеркалом делать суровые лица, но всего важнее была святая вера, что именно в этом году, впервые в истории городка, победа останется за местными (разумеется, не без участия новобранцев). И мальчик не был исключением — у него точно так же чесались кулаки, так же сильна была вера в победу, в свою счастливую звезду.
В стекло стукнул камешек. Мальчик сорвался от инструмента к подоконнику, распахнул рамы. Под окном стоял соседский Колька с дружками:
— Ну чё, идешь? Или, может, струсил? — процедил Колька равнодушно и смачно сплюнул сквозь зубы.
— Я сейчас, я мигом, оденусь только, — засуетился мальчик. — Вы меня только подождите!
Он в одну секунду скатился с подоконника, звонко захлопнул распахнутые створки.
— Ты куда это собрался?
В дверях комнаты стояла мать. Мальчик не заметил, как она вернулась с работы.
— Так куда ты собрался? Что молчишь?
— Ма, мне надо очень, честное слово! — разволновался мальчик.
Он схватил с кровати отчимов военный ремень, глупо спрятал его за спину и бочком попытался проскользнуть мимо, чтобы ему не успели задать больше ни одного вопроса. Не тут-то было — мама довольно грубо впихнула его обратно в комнату и захлопнула за собой дверь.
— Куда ты собрался, я тебя спрашиваю?! — спросила она медленно-медленно, по слогам: она всегда выговаривала слова по слогам, когда по-настоящему злилась. — И зачем тебе, скажи на милость, ремень?
— Ну, мы это… С пацанами… На полчасика… — перепугался мальчик. Там, внизу, его ждали на первую настоящую драку, а тут… И зачем она только пришла? Ну почему, почему ему так не везет?!
— С какими это пацанами? — мать сложила авоськи с продуктами у стеночки и руки угрожающе скрестила на груди. — Уж не с Колькой ли? Чего он внизу топчется?
Мальчик покраснел и замялся.
— Значит, с Колькой… ну-ну. А что экзамены на носу, что Шопена учить надо, это тебя, стало быть, не волнует? Ты вообще умеешь думать своей головой или нет?! Или у тебя вместо головы другое что? С Колькой ему надо, глядите-ка! Шпана твой Колька. Шпа-на, понял? А у тебя выпускной экзамен, да будет тебе известно. Ты, надеюсь, понимаешь, что значит
Мальчик смотрел в пол, молчал и шумно, тяжело дышал — даже очки запотели немного. Внутри у него было холодно, точно в морозилке. «Как же так? — думал мальчик. — Неужели не пустит?» Тогда жизнь для него будет кончена, хоть сейчас ложись и помирай: пацаны ни за что не примут его в компанию, до конца дней своих будут считать трусом и маменькиным сыночком, слюнявым музыкантиком, который ничего не может, даже драться не умеет, —
— Что засопел? Тебе ясно, я тебя спрашиваю?!
— Ма, меня ждут, — тихо сказал мальчик.
— Что? Что ты там шепчешь? Не слышу!
— Меня ребята ждут.
— Ничего, подождут. Не переломятся. Ты этюд выучил? А прелюдии? У тебя же экзамены на носу, эк-за-ме-ны!
