— Ну, не сердись, Громов, — попросила она, налегая на него всем своим молодым упругим телом. — Какие-то два паршивых дня, а потом папа с мамой уедут.
— Это мой дом, запомни, — произнес он, уклоняясь от Ларисиных волос, нахально лезущих ему в рот. — Это моя жизнь. Разве я говорил, что собираюсь в ней что-то менять?
— Да не волнуйся ты так, — сказала Лариса, дыша с каждой секундой все громче. — Мой отец классный мужик, он тебе понравится. Знает наизусть триста пятьдесят анекдотов и почти столько же грузинских тостов, можешь себе представить?
— Да уж представляю, — угрюмо сказал Громов. — С ним, с твоим отцом, наверное, не соскучишься.
— С ним просто обхохочешься. — Лариса всем своим лицом и даже грудью показала, как сотрясаются от смеха люди, получившие возможность пообщаться с ее отцом.
— Триста пятьдесят анекдотов! — Громов покачал головой.
— Может быть, даже больше. Я его уже года два не видела.
— И почти столько же тостов, — это было произнесено почти с мистическим ужасом.
— Не каких-нибудь, а грузинских, — просияла Лариса. — Значит, договорились?
Спорить с ней было все равно, что пытаться переубедить стену, на которую вот уже минуту смотрел Громов. Внезапно он понял, что ему становится все труднее поддерживать и этот дурацкий диалог, и эти затянувшиеся отношения.
— Баста, — сказал он. — Разговор закончен. Все остальное — тоже.
— Что «остальное»? — насторожилась Лариса.
— Это. — Громов ткнул ее в голую грудь. — И это. — Палец указал на стол, где вот уже второй день стояла его любимая чашка, вымазанная засохшей губной помадой. — И это тоже. — Подразумевался диван перед телевизором, до сих пор сохранивший вмятины от роскошного Ларисиного тела.
Еще на что-то надеясь, она попыталась соскользнуть к ногам Громова, вся такая же покорная, как сброшенный на пол халатик, но он ей не позволил, придержал за плечи. И отчеканил:
— Где лежат деньги, ты знаешь. Возьмешь, сколько нужно — на такси, на гостиницу для родителей, на угощение. Лично для себя можешь взять пособие по безработице недели на две. Дальше устраивай свою жизнь сама. — Громов помолчал, обдумывая, все ли сказано, а потом добавил: — Дверь перед уходом захлопнешь. Ключи оставишь в прихожей.
Разумеется, дожидаться от Ларисы изъявлений благодарности за бесплатный приют было бы верхом наивности, но то, что Громов услышал, направившись к выходу, заставило его остановиться и обернуться.
— И откуда в тебе столько злобы? — выкрикнула она, яростно ударяя себя кулаками по бедрам. — За что ты меня ненавидишь?
— Злоба? — Он не поверил своим ушам. — Ненависть? При чем здесь ненависть, дурочка? Что ты можешь о ней знать? Это как боевой нож, которым ни один нормальный мужик не станет резать домашний хлеб.
— Только не надо красивых фраз! — закричала Лариса. Все то время, которое она прожила в этой квартире, почти не ударив пальцем о палец, ей каким-то образом удавалось скрывать, что голос у нее может быть до такой степени визгливым. — Ты выставляешь меня за порог, вот и все! В чем я провинилась?
— Да ни в чем ты не провинилась, — устало сказал Громов, делая еще один шаг к двери. — Просто хорошего понемножку. Плохого — тем более.
— Ну и живи один как перс! — завопила Лариса, явно стремясь преодолеть голосом ультразвуковой барьер.
— Ты хотела сказать — «перст»? — предположил Громов уже из прихожей. — Персы — очень общительный народ, и у них популярно многоженство.
— Я сказала то, что хотела сказать!
Последнее слово должно было остаться за Ларисой и… за захлопнутой дверью. Но в этот момент зазвонил телефон. Так всегда случается. Ты принимаешь какое-то важное для себя решение, но какой-нибудь пустяк обязательно мешает тебе осуществить его на практике. Наша жизнь наполовину состоит из таких вот нереализованных благих намерений. И после этого мы еще удивляемся, почему она порой превращается в ад.
— Слушаю, — бросил Громов в трубку.
Для того чтобы приблизиться к телефону, ему пришлось возвратиться на исходную позицию, и Лариса воспользовалась этим, расположившись между ним и дверью.
— Это я, — прошелестел в трубке мужской голос.
— Кто я?! — встречный вопрос Громова более всего походил на свирепый рык.
— Шадура…
— Что еще за шадура такая?! Какого… — Громов осекся. Вот так сюрприз.
Заметив резкую перемену в его настроении, Лариса присела возле двери на корточки и издала первое пробное всхлипывание. Теперь, чтобы выйти из квартиры, пришлось бы сначала отодвинуть ее в сторонку. Нелегкая это работа, когда речь идет не о каком-то неодушевленном предмете, а о молодой привлекательной женщине, которая расположилась на полу в чем мать родила.
— Ну, говорите же, — предложил Громов примолкшему собеседнику.
— Я Шадура, — повторил он. — Тот самый.
— Дальше.
— У меня к вам разговор. Конфиденциальный.
Словно не беглый преступник, объявленный в федеральный розыск, о встрече уславливался, а полномочный посол суверенного государства. Громов поморщился:
— На какое время вам выписать пропуск? Я могу принять вас через тридцать-сорок минут.
