Он вел двойную жизнь. Со Стефанией он прожил двадцать шесть лет. В Москве же сошелся с молодой женщиной — та моложе его была почти на двадцать пять лет. Юзефина Сваровская — Йоша, австриячка, дочь известной венской примы-балерины. Воспитывалась в Вене, в богатом доме, в изысканной атмосфере. Ее брат закончил высшие музыкальные курсы, стал известным скрипачем и дирижером Венской филармонии, но ее потянуло совсем в другие сферы. Очень рано она занялась коммунистической деятельностью, на каком-то международном конгрессе познакомилась с Максом — так началась любовь.
Она поехала за ним в Москву, а в 1932 родила сына, которого назвали Петром, — в память о дореволюционной партийной кличке Макса. Макс помог Йоше найти работу в Секретариате Коминтерна, устроил в красивой двухкомнатной квартире на улице Горького, но так и не решился эту связь оформить официально. Продолжал жить с женой, которая обо всем догадалась и требовала развода, считая, что развод необходим прежде всего для маленького Пети. Макс не соглашался. У взрослых детей — Катажины и Стаса, тоже были к нему претензии. По их мнению, он делал несчастными сразу всех — и себя, и своих близких. Однозначная Камилла была убеждена, что брат поступает нечестно, и не скрывала своего недовольства. А Макс критику не любил или не умел ее воспринимать.
В Советском Союзе, как это было положено, и Камилла, и Янек изменили свои фамилии. Он стал Яном Канцевичем — как и его отец. Она — Леония Александровна Канцевич. Вскоре после приезда их поджидало первое разочарование. Оказалось, «товарищ Леония», доктор медицинских наук с двадцатипятилетним стажем, не может рассчитывать в Москве ни на работу, ни на жилье. Ее принадлежность к оппозиционной фракции ПКП очень ей мешала в СССР. Родственные связи с Валецким, который был не на лучшем счету, все это осложняли.
Лишь спустя два месяца после безуспешных стараний она нашла наконец место работы. В поселке Троицкое, в семидесяти километрах от Москвы и в пятнадцати километрах от железнодорожной станции в бывших военных казармах разместилась больница для душевнобольных. Требовался только уход — специалисты мало чем могли тут помочь. Для честолюбивого психиатра такая работа равносильна ссылке. Вот сюда и направляли известных специалистов, за плечами которых блестящее образование в европейских университетах, — раз политически «неблагонадежны». В этом забитом досками безлюдье Янек спрятал свое варшавское свидетельство об окончании гимназии. Здесь, где одна примитивная школа на всю округу, оно никому не нужно. Итак, образование пришлось начинать заново. Он быстро выучил русский, учителя и сверстники относились к нему с большой симпатией. И тени недружелюбия не промелькнуло по поводу того, что он не такой, как другие. Разве что короткие шорты, которые привык носить летом, — так было принято в Польше, вызывали у его друзей смех. Деревенские парни, донашивая старую одежду своих отцов и братьев, представить себе не могли подобного чудачества. Он упросил мать купить ему как можно скорее обыкновенные тиковые штаны.
А тем временем в жизни Камиллы начался новый этап. Никто из медицинского персонала не был членом партии, а значит, руководство в больнице осуществлялось партийной ячейкой из пяти человек, в которую входили выполнявшие физическую работу «настоящие пролетарии», впрочем, они в основном пили, дела больницы не больно-то их трогали. Всеми верховодил бывший кавалерист-буденновец. Интеллигенцию он считал «вредным элементом» и называл контрреволюцией. Напившись, кричал с угрозами, что живо тут наведет порядок. Врачи поэтому очень обрадовались, узнав, что Камилла — член партии. Наконец-то хоть кто-то сможет на собрании всемогущей ячейки поднять волнующие их проблемы. Люди жаловались на маленькие зарплаты, самую низкую категорию продовольственных карточек для медперсонала, отсутствие лекарств и основных гигиенических средств.
На ближайшем же партийном собрании Камилла доложила о жалобах персонала и предложила отправить в соответствующее министерство в Москве делегацию, которая поставит власти в известность о трудном положении учреждения и попросит помочь. На следующий день в райком партии пришло донесение, что товарищ Канцевич открыто призывает персонал к бунту. Райком исключил ее из партии. Ее бы и из больницы выгнали, да Максу удалось спасти ее от неприятностей, пояснив, что она привыкла в капиталистической Польше защищать работников наемного труда. Ни о каком реформировании речь больше не шла.
