В саду памяти полностью

— Свидетельство о приеме на работу Камиллы в «Закрытое заведение для нервнобольных в Амелине, которым руководил доктор Бронштейн, а после Радзивиллович», 1929 год.

— Свидетельство, подписанное моей бабушкой, Яниной Морткович, подтверждающее, что она гарантирует выплату судебного залога, под который выпускают ее сестру, Камиллу Горвиц. Варшава, 1930.

— Освобождение Камиллы Горвиц под залог в размере трех тысяч злотых из предварительного заключения в Варшаве. Подписал «запасной следователь» Ян Демант, 1930 год.

— Приказ об аресте гражданки Леонии Александровны Канцевич. Москва, 22 октября, 1937 год.

— Протоколы следствия: «Проживая в бывшей Польше, лично знала Пилсудского, была тесно связана с его агентами и членами ПОБ [Польского объединения большинства]: Горвиц-Валецким, Сохаки, Жарским». «Находясь на территории СССР, сохраняла контакты с членами коммунистической партии, обвиненными в измене». «Проживая на территории СССР, проявила интерес к заводам, изготовляющим оружие» (обвинение следовало из того, что она работала на полставки в медпункте на территории одного из заводов).

— Показания свидетелей: «Была скрытной. О себе не рассказывала».

— Приговор с осуждением за все эти «преступления» — десять лет исправительно-трудовых лагерей. Москва, 12 сентября, 1937 год.

— Прошения, писавшиеся Камиллой из лагеря в НКВД с просьбой о пересмотре приговора, жалобы на несправедливые обвинения, направленные заместителю Берии товарищу Меркулову. На прошениях короткие приписки: «Оставить без удовлетворения».

(Когда Янек, не понимая, зачем обращаться к властям, когда заранее известно, что из этого ничего не выйдет, спросил об этом Камиллу, та пояснила: «Чтобы хоть след какой-то, по крайней мере, остался».)

В папке лежали и документы Янека. Приказ об аресте. Протоколы следствия. Приговор. Постановление об освобождении. И наконец, реабилитация 1956 года — его и матери. Особенно удивляет самый личный документ: «Список вещей, отобранных на квартире у гражданки Леонии Александровны Канцевич. Москва, 9 XII 1937». Заглядывали во все углы ее комнаты, шуровали в шкафах и ящиках, среди одежд и бумаг, а потом забрали несчастные пожитки, чтобы перевести их на «счет государства». В списке перечисляются по алфавиту двести шестьдесят наименований, с указанием числа и цены. Например:

— Полотенце махровое (1) — 2 рубля.

— Желтый купальник (1) — 3 рубля.

— Очки в футляре (1) — 50 копеек.

— Воротнички дамские, разные (5) — 7 рублей.

— Комбинация дамская шелковая, старая (1) — 2 рубля.

— Юбка дамская (2) — 40 рублей.

— Сковорода алюминиевая (3) — 1 рубль.

— Солонка стеклянная, маленькая (1) — 50 копеек.

— Деньги по советскому номиналу — 48 копеек.

— Ложка чайная (3) — 3 рубля.

— Зеркало (20 x 40) — 3 рубля.

— Ватный халат, старый (1) — 20 рублей.

— Консервный металлический нож (1) — 8 рублей.

И так далее…

Scripta manent[75]. Сохранилась и пожухлая почтовая открытка, на которой 2 сентября 1945 года Камилла писала из Варшавы моим бабушке и маме в Краков: Дорогие Янинка и Ханя! Пишу вам сразу по приезде, жаль, что не могу с вами тотчас же увидеться. Сейчас я нахожусь в деревне у Флоры, которая о[чень].о.[чень] слабенькая… Мне предстоит заняться поисками работы, но сказать определенно, где буду работать, пока не могу. Предлагают западные области, но меня туда не тянет. Янеку еще учиться и работать. А Янек, комментируя минувшие годы, философски добавил: «Человек — из всех самое выносливое и жизнеспособное существо».

В декабре 1945 они приехали в Краков на Рождество. Камилла перед этим попросила: Никаких приготовлений не устраивайте. Мы привезем с собой немного продуктов, между прочим, муку и сахар. Какой была встреча сестер спустя шестнадцать лет, после всех этих страшных перипетий? Флора два месяца тому назад скончалась. Из девятерых детей в живых остались только они две. Делились ли друг с другом своими переживаниями? А на судьбу сетовали? Не думаю. Больно уж из твердой глины были вылеплены.

Камилла попросила меня пойти вместе с ней в Национальный музей в Суккеницах. Я тогда была умничающей десятилетней девочкой и с нескрываемым презрением смотрела на развешанные там историко-патриотические полотна. Не без удивления заметила, с каким волнением она разглядывает их — одно за другим. Дольше всего стояла перед картиной «Смерть Эленаи»[76]. Малюсенькая старая женщина в потертом пальто и шерстяном берете не спускала глаз с буйной, умиравшей на снежном сибирском безлюдье красоты, слегка отдававшей, по тогдашнему моему разумению, кичем. Мне показалось? Или впрямь вытирает слезы?..