И направилась к двери. Оказалось, здесь есть еще одна лестница, в стене маяка. Узкая, со ступенями из кирпича, которые успели выщербиться, а кое-где и обвалиться. Но поднялась я без проблем. Через открытый проем, в котором раньше, возможно, была дверь, вошла в комнату, точную копию той, что внизу, только меньше — диаметр маяка к вершине уменьшался. Железная лестница в центре здесь тоже лишилась ступеней. Помещение было абсолютно пустым. Сквозь доски на заколоченных окнах проникал солнечный свет, падал на пол золотистым дождем, в котором кружили пылинки.
Выждав несколько минут, я вернулась к лестнице в толще стены и поднялась на следующий этаж. Скорее всего, последний. Здесь меня ждал сюрприз: крепкая дверь с металлическими заклепками была заперта. Я бухнула по ней кулаком, в узком пространстве звук быстро затих. Я усмехнулась:
— Поняла, мне не туда, — и начала спускаться вниз.
Входная дверь была закрыта — это первое, что я увидела на первом этаже. Теперь здесь царил сумрак, но я, как ни старалась, чужого присутствия не почувствовала.
— Эй! — позвала громко. — Ты здесь? Максимильян, прекрати эти дурацкие игры!
Тьма за лестницей пришла в движение, мужчина шагнул мне навстречу — и я тут же поняла: это не Бергман. А еще поразилась тому, что вновь не смогла его почувствовать, хотя он был совсем рядом.
— Так, значит, он жив? — со смешком спросил Клим.
Его лицо выплыло из тени, и теперь я хорошо его видела. Тяжелый взгляд, презрительно кривящиеся губы.
— Тебе проще ответить на этот вопрос, — сказала я, стараясь быть спокойной. — Ведь это ты убил его.
— Тогда почему ты здесь?
— Потому что ангела убить нельзя. Даже если он падший ангел. Или я хочу верить, что его нельзя убить.
— Звучит как признание в любви, — вновь усмехнулся Клим.
— Наверное.
— То есть ты сомневаешься? Я думал, ты успела разобраться в своих пристрастиях.
— Мне это никогда особо не удавалось.
— Ага, — он подошел к стене, привалился к ней плечом. — На всякий случай спишь с обоими? По очереди или втроем?
— Зависит от настроения.
Он хохотнул, но взгляд был внимательный и по-прежнему настороженный.
— Значит, ты веришь, что он жив.
— Верить и хотеть верить — не совсем одно и то же. Точнее, совсем не одно и то же.
— Ты стала говорить как он.
— Вы часто втречались?
— Чаще, чем мне бы того хотелось.
— Зачем тебе понадобился этот маяк? — спросила я, оглядываясь.
— Мне? — вроде бы удивился он. — Я заметил, что у тебя к нему странная привязанность.
— Хочешь сказать, что следил за нами?
— Вы искали встречи со мной, считай это ответной любезностью.
— Я бы на твоем месте нашла дыру поглубже. Мои друзья считают, что ты им сильно задолжал.
— А ты?
— Я тоже так считаю. В отличие от них, для меня убийство — табу. Но для тебя, так и быть, я сделаю исключение.
— Очень больно? — вдруг спросил он.
— Что? — не поняла я.
— Спрашиваю, как ты себя чувствуешь? Уверен, хреново.
— Главное, чтобы у тебя на душе потеплело, — усмехнулась я.
— Не одна ты читаешь в чужих душах, — пожал плечами он. — Я тоже умею.
Он шагнул ко мне, я сказала:
— Стой где стоишь.
Но он не послушал меня, сделал еще шаг, и я ударила его. Наотмашь, собрав все силы. Он дернул головой, но упрямо шагнул вперед, и я опять ударила. Я била его по лицу, красивому и такому ненавистному, а он молчал и даже не поморщился, как будто не чувствовал боли. А моя рука уже ныла, отказываясь повиноваться. Слезы жгли мне щеки, и я презирала себя за это, презирала свою слабость.
Он положил ладонь мне на затылок, наклонился, прижимаясь лбом к моему лбу. Так мы и стояли, замерев, не в силах шелохнуться, не в силах оторваться друг от друга. И тут я почувствовала его, почувствовала, потому что он позволил себе открыться. И я испуганно отшатнулась, потому что моя боль была ничто в сравнении с его болью.
— Объясни мне, — пробормотала я. — Ради бога, объясни мне, кто мы и почему делаем все это?
Но он не дал мне договорить, стиснул руки на моих плечах и поцеловал. И все же я решила во что бы то ни стало получить ответ. И оттолкнула его. Он вскинул голову и вдруг засмеялся.
— Ну конечно, — сказал зло. — Кто бы сомневался…
Я не поняла, о чем он, пока не сообразила: он смотрит куда-то за мою спину. Резко повернулась — и увидела Бергмана.
Максимильян стоял у выхода на лестницу, в белой приталенной рубашке, черных джинсах и рыжих мокасинах. Живее всех живых. Щеголь на отдыхе. В тот момент это почему-то особенно взбесило. Мое отчаяние, тоска по нему, надежда, в которой я самой себе не решалась признаться, — все это гроша ломаного не стоило!
— Извините, если помешал, — сказал Бергман с вежливой улыбкой, которая мою злость лишь увеличила.
— Да что ты, я так рада, — съязвила я. — Приятно быть тебе полезной. Ты использовал меня в качестве наживки?
— Если не возражаешь, мы обсудим это позднее, — мягко произнес Бергман.
Я не сомневалась: мои слова кажутся ему полной ерундой, на которые не стоит обращать внимание.
— А сейчас я хотел бы поговорить с твоим другом.
— Он мне не друг. Так же, как и ты.
